Любовь как приговор

Глава 11. Я умер в тот день

Утро в особняке было тихим, пропитанным запахом кофе и свежесрезанных магнолий из сада. Элиана спустилась в столовую, но, не найдя Дамьена там, пошла к его кабинету. Дверь была приоткрыта. Она заглянула.

Он сидел за массивным столом, его профиль был резок в свете утреннего солнца, пробивавшегося сквозь шторы. Перед ним стоял Мариус, бесстрастный, как всегда, но поза его была внимательной, почти напряженной. Дамьен говорил что-то тихо, отчеканивая слова. Его голос, обычно такой властный, сейчас звучал… устало? Элиана не расслышала слов, но почувствовала тяжесть в воздухе.

Он заметил ее движение в дверном проеме. Взгляд его, жесткий и непроницаемый секунду назад, мгновенно смягчился. Он поднял руку, жестом приостановив Мариуса, и встал. Подошел к ней неспешно, но каждый шаг был наполнен какой-то новой, почти болезненной нежностью.

– Доброе утро, мой свет, – он прошептал, его холодные губы коснулись ее лба, затем щеки. Поцелуй был долгим, бережным, как будто он прикасался к чему-то невероятно хрупкому, что может рассыпаться в любой момент.

Она обняла его за талию, прижалась, но внутри что-то сжалось. Его ладони на ее спине были нежны, но в них не было прежней расслабленности. Было напряжение. Скорбь? Она подняла на него глаза, ее янтарные зрачки искали ответ в его золотых.

– Ты не пришел… – она сказала тихо, с легким укором, но больше с тревогой. – Я ждала.

Он отвел взгляд на мгновение, его пальцы нежно переплелись с ее волосами у виска.

– Пришел, – ответил он глухо. – Но ты уже спала крепко, как ангел. Не стал будить.

Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась натянутой. В этих глазах, всегда таких глубоких, теперь бушевала тихая, ледяная буря. Скорбь, запертая за стальной дверью.

Она почувствовала эту перемену. Как холодок по коже. Не внешнюю – он всегда был холоден. А внутреннюю. В его ауре, в самом его присутствии.

– Дамьен? – она коснулась его щеки. – Что-то случилось? Ты… какой-то не такой.

Он поймал ее руку, прижал ладонь к своим губам. Поцелуй в нее был долгим.

– Ничего, милая, – солгал он гладко, но слишком быстро. – Просто… дела клана. Древние обиды, вечные интриги. Ничего, о чем стоило бы волноваться твоей светлой головке.

Он попытался сделать голос легче, но фальшь была слышна. В душе у него бушевал ураган отчаяния и горечи: «Наше время сочтено. Каждое мгновение – песчинка, утекающая в бездну.» И это знание делало его в тысячу раз нежнее, в тысячу раз внимательнее. Каждое прикосновение, каждый взгляд были теперь пронизаны этим осознанием конечности.

Именно в этот момент Мариус, стоявший как статуя, нарушил напряженную тишину.

– Господин, если это все указания, то я займусь подготовкой.

Дамьен не сразу обернулся. Он задержал взгляд на Элиане, впитывая ее черты, ее тепло, ее сейчас, словно боясь, что в следующий миг она исчезнет. Потом медленно кивнул, не отпуская ее руки.

– Да, Мариус, – его голос звучал ровно, но отстраненно. – Это все. Можешь идти.

Мариус поклонился, коротко и резко, и бесшумно вышел, растворившись в полумраке коридора, как тень.

Элиана смотрела на закрывшуюся дверь, потом снова на Дамьена. Ее брови сомкнулись в легком недоумении.

– Подготовка? – спросила она осторожно. – К чему? Что-то важное?

Он снова обнял ее, притянул к себе, пряча лицо в ее волосах. Его голос, когда он заговорил, был теплым, пытаясь вернуть прежнюю легкость.

– Это сюрприз, – прошептал он ей в волосы. – Небольшой сюрприз. Для тебя.

Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Любишь сюрпризы?

Элиана задумалась. Искренне. Ее взгляд стал чуть рассеянным, уходящим куда-то в прошлое, не всегда доброе.

– Даже не знаю, – призналась она тихо, с легкой, грустной полуулыбкой. – В моей жизни… сюрпризы были не очень. Чаще неприятные. Поэтому я… даже не знаю.

Ее слова, такие простые и честные, ударили Дамьена в самое сердце. «Не очень...» Сколько боли скрывалось за этими двумя словами? Сколько разочарований? И он, приносящий в ее жизнь новые, смертельно опасные сюрпризы, чувствовал себя последним извергом. Но его лицо оставалось спокойным, только в самых глубинах золотых зрачков мелькнула тень той самой скорби.

– Этот будет хорошим, – пообещал он, и прижал ее к себе снова, целуя в макушку, стараясь передать хоть каплю уверенности. – Поверь мне. Я сделаю все, чтобы он был хорошим. Для тебя.

Дамьен предложил прогуляться по саду, они взялись под руки и вышли. Уселись на старинную каменную скамью, утопая в аромате цветущих роз. Утро было тихим, только птицы нарушали покой. Элиана прижалась к его плечу, ее пальцы переплелись с его. Она подняла на него янтарные глаза, полные не только любопытства, но и готовности принять.

– Дамьен? – ее голос прозвучал тихо, как шелест листвы. – Я хочу… чтобы ты рассказал. Как ты стал… таким. Ты же не родился вампиром?

Он замер. Внутри, в глубине древнего сознания, взвыли семьсот лет боли и ужаса. Его золотые глаза померкли, утонув во тьме воспоминаний. Рука, лежавшая на ее плече, непроизвольно сжалась.

Элиана не торопила. Она чувствовала его смятение – вибрацию вечного льда под ее теплом. Она лишь крепче сжала его пальцы. Я здесь. Я с тобой. Без слов.

Дамьен глубоко вдохнул, звук был похож на стон ветра в пустой пещере. Он заговорил внезапно, голос низкий, прерывистый, словно ржавые петли вековой двери:

– Семьсот лет…

Он замолчал, сглотнув ком в горле.

– Не родился. Нет. Был… смертным. Как ты.

Его взгляд наконец нашел ее, но видел не розы, не солнце – мрак и сырость давно забытой пещеры.

– Нас было два брата. Я и Адриан. Сироты. Нас вырастил дядя Маэлколм. Жили… – он махнул рукой куда-то в сторону океана, – на скале посреди моря. Островок. Поселение – триста душ, не больше. Жили… бедно. Мы, мальчишки, собирали хворост в горах. Дядя продавал его на площади. На хлеб. На рыбу. На жизнь.

В его голосе прозвучала горечь

– Однажды… высоко. Очень высоко в горах. Там, где скалы черны, а ветер воет, как потерянная душа. Нашли пещеру. Древнюю. Забытую. На входе – символы. Странные. Зловещие. Высеченные в камне рукой, не знавшей добра.

Его пальцы бессознательно сжали ее руку.

– Мы… обрадовались. Глупые птенцы! Думали найдем клад! Золото! Зажгли смоляные факелы… и пошли во тьму.

Он замолчал надолго. Дышал тяжело, как будто воздух в саду вдруг стал таким же спертым и ледяным, как в той проклятой пещере. Элиана прижалась к нему щекой, чувствуя, как дрожит его тело.

– Я задержался, – прошептал он с невероятной мукой. – У входа. Разглядывал эти… символы. Чувствовал… зов. Злой. Холодный. А Адриан… – голос его сорвался. – Адриан побежал вперед. Азартный. Любопытный. Как всегда. И тогда…

Он зажмурился. Его лицо исказила гримаса первобытного страха.

– Крик, – слово вырвалось, как стон. – Пронзительный. Нечеловеческий. Полный такой боли… такой ЖИВОЙ боли…

Он открыл глаза, и в них было отражение того ужаса.

– Я рванул. Сквозь тьму. Факел выхватывал из мрака… их. Существа. Как летучие мыши. Живой кошмар. Кожаные тени с клыками длиннее пальцев! Глаза – угли ада! Они… висели на нем! На Адриане! Рвали! Пищали! Кровь…

Он задрожал.

– Кровь брызгала на камни, на меня, горячая и липкая!

Элиана вскрикнула тихо, прижав ладонь ко рту.

– Я… заорал. Бросился. Махал факелом, как дубиной. Запах горелой плоти… их визг… Они налетели и на меня. Когти – как ножи! Рвали одежду, кожу… Боль! Холодная и жгучая! Я падал… вставал… бил…

Его движения стали резкими, словно он снова отбивался в той тьме.

– Отбился. Чудом. Они… улетели. Вглубь пещеры. Словно испугались… или натешились.

В его голосе звучало горькое презрение. К ним? К себе?

Он обхватил голову руками, склонившись.

– Мы… лежали. Адриан и я. Посреди луж нашей крови. Холод камня. Мрак. Боль. Каждая мышца горела. Каждая рана… сочилась. Дышать было больно. Встать – невозможно. Дом… был так далеко. Через горы. В темноте.

Он поднял лицо. В глазах была пустота.

– Я слышал, как дыхание Адриана… становилось все тише. Хриплым. Как пузыри в грязи. Он звал… маму. Дядю. Меня. А я… не мог даже пошевелиться. Только лежал. И чувствовал, как жизнь утекает из нас обоих. Вместе с кровью. В холодный камень.

Он замолчал, глядя на свои ладони, словно до сих пор видя на них кровь брата.

– Тьма. Холод. Голод. И… вечность.

В саду повисла абсолютная тишина. Даже птицы замолчали. Элиана плакала беззвучно, слезы катились по щекам, падая на его руку. Она обняла его крепко, прижимаясь всем телом, пытаясь своим теплом, своей жизнью прогнать тот древний холод пещеры и смерти.

Они сидели на каменной скамье, окутанные ароматом роз, но воздух вокруг был ледяным от воспоминаний. Дамьен замер, его взгляд утонул в кровавом тумане прошлого. Элиана не дышала, чувствуя, как дрожит его рука на ее плече.

– Не знаю, сколько пролежали… – его голос стал глухим, будто доносился из глубины той пещеры. – Очнулся… От боли. От холода. От тишины. Адриан… еле дышал рядом. Во мне что-то сжалось, оборвалось. Я… пополз. По камням, острым как ножи, по липкой крови – своей и его. К выходу. Туда, где слабый солнечный свет. Думал… может, кого встречу? Пастуха? Сборщика трав? Позову на помощь…

В его глазах мелькнула жалкая искра отчаянной надежды. Он замолчал, его пальцы впились в камень скамьи, будто снова цепляясь за холодный пол пещеры.

– Солнце… – прошептал он, и в этом слове был чистый ужас. – Коснулось моей руки. Всего лишь луч. Слабый. Утренний. И…

Он резко вдохнул, будто его снова обожгли.

– Ад! Как будто раскаленное железо вонзили под кожу! Кость горела! Я… завыл. Задрыгал, как подстреленный зверь. Заполз обратно. В спасительный, ненавистный мрак. Обнял Адриана… Холодного. Тихого. И понял… это конец. Наша смерть пришла. Вместе. В этой каменной утробе.

Голос его прервался. Элиана прижала его руку к своей щеке, ее собственные слезы текли по пальцам Дамьена. Тишина сада давила.

– Потом… – Дамьен выдохнул, и в этом выдохе была вся тяжесть чуда. – Услышал голос. Тихий от усталости. «Дамьен! Адриан! Где вы?!» Дядя Маэлколм. Он искал нас. Нашел. Вполз в пещеру с факелом… его лицо…

Дамьен покачал головой, словно не веря даже сейчас.

– Старое. Изможденное. Испуганное до смерти, когда он нас увидел.

Он обернулся к Элиане, его золотые глаза были полны боли.

– Я рассказал ему. Про существ. Про кровь. Про… солнце. Что, наверное, заразились. Чумой. Проклятьем. Что свет теперь – смерть. Дядя… не спорил. Не плакал. Стиснул зубы. Сказал: «Дождемся ночи».

Дамьен сделал паузу, словно перематывая пленку памяти.

– Ночь пришла. Холодная. Звездная. Попробовали. Я… вышел, с его помощью, первым. Шаг. Другой. Стою. Дышу ночным воздухом. Никакой боли. Только слабость. Страх. Дядя… он был сильным. Как вол. Снял свой плащ. Привязал к нему веревку. Другой конец… обмотал вокруг пояса. И… потащил Адриана. По камням. Вниз. По крутой тропе. Потом… за мной. Тяжело дышал. Падал. Но тащил. Домой.

Он замолчал. Глядя не на сад, а на свои ладони – те самые, что были покрыты кровью и царапинами семь веков назад.

– Так мы вернулись. В стены. К очагу. К жизни… которая уже не была прежней.

Он посмотрел на Элиану, и в его взгляде была вся горечь вечности, начавшейся с потаенного ужаса в горной пещере и бескорыстной любви старого человека с веревкой и плащом.

– А потом… началось настоящее проклятие.

Он обнял ее, прижавшись лицом к ее волосам, как будто ища в ее тепле и жизни спасения от того вечного холода, что начался тогда, в кромешной тьме, когда его коснулся луч солнца. И Элиана держала его крепко, понимая, что раны в его душе, нанесенные семьсот лет назад, кровоточат до сих пор.

Дамьен продолжал свою историю. Каждое слово обжигало Элиану ужасом. Перед глазами вставали страшные картины.

— Дни сливались в кошмарную череду агонии.

Дамьен сжал кулаки. Он смотрел в сад, но видел лишь ту самую закопченную стену хижины.

— Слабость была не просто усталостью, — его голос был низким, напряженным. — Это было тотальное опустошение, высасывающее жизнь по капле. Каждая кость, каждый мускул ныли нечеловеческой тяжестью.

Он встал с каменной скамьи и сделал несколько медленных шагов, как бы ощупывая свое нынешнее, сильное тело, проверяя его реальность. Жест, отточенный и полный скрытой силы, резко контрастировал с воспоминанием о немощи.

— Жажда палила горло раскаленным песком, но любая попытка проглотить воду...

Дамьен провел рукой по горлу, словно и сейчас чувствовал тот ожог.

— Заканчивалась мучительными спазмами. Дядя... — он на мгновение замолча, и в его взгляде мелькнула тень старой боли. — Дядя пытался бороться. Приносил похлебку, крошил хлеб. Но сам запах еды, некогда родной, выворачивал желудок. «Попробуй, парень, хоть ложечку...»

Дамьен передразнил надтреснутый, умоляющий голос дяди.

— Но мы лишь мотали головами, зажмуриваясь от ужаса.

Он резко повернулся к Элиане.

— Силы таяли. Встать? Немыслимо. Даже повернуться на соломе требовало титанических усилий. А раны...

Дамьен расстегнул манжет своей рубахи и на мгновение приложил пальцы к идеально гладкой коже на запястье, туда, где когда-то сочилась темная, зловонная влага.

— Они не затягивались. Края их были синюшными, мертвенными. Абсолютная тьма стала нашим единственным утешением. Свет был пыточной иглой, вонзавшейся в мозг.

Дамьен закинул голову назад, глядя на небо.

— И тогда Дядя сдался. Вид его в тот миг был страшнее любой болезни. «Держитесь... я... найду выход», — прошептал Дамьен. — Он пошел за Айсой. За той самой ведуньей, к которой шли, когда смерть уже стучала в дверь.

Он замолчал. Потом медленно, почти невесомо, вернулся на скамью, его движения снова стали бесшумными и грациозными.

— Когда он привел ее, первое, что она сказала, войдя и резко сморщив нос... — Дамьен беззвучно усмехнулся, оскалив на миг идеально белые зубы. — «Ужас... Вонь-то какая! Гниль да кровь... Сама смерть тут парит!» Ее глаза, острые, как у хищной птицы, скользнули по нам, оценивающе, без тени жалости. Она сбросила с плеч свою потрепанную сумку, набитую склянками, травами и кореньями. Казалось, она принесла с собой не спасение, а приговор. И наш мир в тот момент раскололся надвое. На «до» и «после».

Дамьен замолк. Он смотрел на Элиану, наблюдая за ее реакцией, за тем, как она переживает его боль и ужас.

— Айса грубо отдернула наши пропитанные сукровицей повязки, — его голос стал резким, словно отрывая куски старой плоти. — Ее худые, цепкие пальцы... вот так...

Дамьен поднес свою руку к лицу, разглядывая пальцы, которые когда-то были худыми и синими, а теперь — сильными и бледными.

— С неожиданной осторожностью прощупали края ран. Ее лицо хмурилось, становясь каменным. «Нет, старик... Травы тут не помогут, не то это...» — прошептал Дамьен, почти пародируя шепот ведуньи. — И в ее голосе впервые прозвучала трещина настоящего страха. «Беги! На рынок! Живую курицу! Быстро!»

Он встал и его тень метнулась по садовой дорожке.

— Дядя рванул без вопросов. Вернулся, запыхавшийся, с этой... квохчущей, перепуганной жизнью в руках.

Дамьен жестом показал, как дядя держал курицу.

— Айса... Айса взяла топор. Резкий взмах — тупой удар о плаху...

Дамьен резко хлопнул ладонями, и звук прокатился по тихому саду, заставив Элиану вздрогнуть.

— Голова отлетела. Туловище забилось, брызгая алыми каплями.

Он посмотрел на Элиану, на ее бледное лицо, на руку, прижатую ко рту. Его губы тронула холодная улыбка.

— Да, именно так. Отвратительно, не правда ли? Но в тот момент для меня это был... звук надежды.

Он медленно подошел к Элиане, его движения были плавными, как у хищника.

— Она подставила стакан. Кровь капала, густая, темно-алая. Наполнила его... этим теплым содержимым.

Дамьен пристально смотрел в глаза Элиане, будто пытаясь передать ей тот ужас и зарождающуюся жажду.

— Она подошла ко мне первому. Сунула стакан почти в лицо. «Пей!» — приказала она. Коротко. Без колебаний.

Дамьен закрыл глаза, снова переживая тот миг.

— Я попытался. Один жалкий глоток. Вкус... металла, соли и дикой, первобытной горечи. Мой желудок вывернуло. Все вырвалось обратно. Я кашлял, слезы текли по лицу.

Он провел рукой по своему подбородку, словно стирая невидимую рвоту.

— «Пей, чертов щенок, если жить хочешь!» — его голос внезапно загремел, имитируя ярость ведуньи. Он сделал резкий шаг вперед, и Элиана невольно отпрянула. — Она грубо прижала стакан к моим губам! Я захлебывался, хрипел... И тогда...

Дамьен замер. Его тело напряглось, а потом расслабилось, наполняясь воспоминанием о силе.

— Тепло. Не просто тепло. Раскаленный шар... вот здесь...

Он ударил себя кулаком в грудь.

— Разбился внутри, в самой сердцевине холода. Волна... живительной, почти болезненной силы!

Он расправил плечи, и вся его фигура будто стала больше, заполнив собой пространство вокруг.

— Слабость отступила. И я... я схватил стакан...

Дамьен сделал быстрый, жадный глоток из невидимого сосуда, его горло двигалось.

— Я пил. Глотал эту липкую, теплую кровь до последней капли. Сила... она пульсировала в висках, с каждым ударом сердца.

Он обернулся, словно увидев за своей спиной призрак прошлого.

— А дядя стоял, как истукан. Весь бледный. Он смотрел на меня... — голос Дамьена внезапно сломался, став тихим и уязвимым. — Он смотрел, как я поднимаюсь на локте. Как в моих глазах загорается огонь. Нечеловеческий. Яркий. И я видел в его глазах... не радость. Не облегчение. А ужас. Чистейший, первобытный ужас перед тем, во что я превращался. Его любимый племянник умирал, а на его месте рождалось... это.

Дамьен умолк, его дыхание стало чуть громче в тишине сада. Он смотрел куда-то в прошлое, его взгляд замер, он был полным той древней боли, что не стирается веками.

— Айса уже наливала кровь в другой стакан, — его голос стал жестким, металлическим. — Поднесла Адриану.

Дамьен сжал кулаки, и Элиана увидела, как напряглись мышцы его предплечья, будто он снова был там, бессильный, и видел это.

— Он замотал головой, стиснул зубы... Но она... она прижала его затылок к соломе с силой, о которой нельзя было подумать, глядя на ее тщедушность. «Пей, раз твой брат осилил!»

Он застонал — тихо, гортанно, почти как тогда Адриан.

— Он сдавленно застонал, сделал глоток... и его вырвало. Еще глоток... под ее неумолимым давлением...

Дамьен повернулся к Элиане.

— И я видел. Видел, как по нему проходит та же волна. Как мертвенная бледность сменяется странным румянцем. Как его глаза... наши глаза... проясняются и загораются. Он вздохнул... впервые за столько дней вздохнул полной грудью, выпрямился.

Вдруг Дамьен отшатнулся, как тогда Айса, его лицо исказила гримаса, в которой смешались страх и горькая ирония.

— А она... она отшатнулась! — выкрикнул он, и его голос взвизгнул, намеренно пародируя истеричный вопль ведуньи. — Ее глаза расширились от чистого ужаса. «Беда! Проклятье! Настоящее, черное проклятье! Ох, что же вы на себя накликали!»

Он заломил руки, точно повторяя ее театральный жест. Затем он сделал несколько резких шагов по дорожке, его движения стали порывистыми, беспокойными.

— Она схватила Дядю... вот так...

Дамьен внезапно схватил воздух, будто за невидимый рукав.

— И потащила в угол. «Слушай, старик, и слушай в оба!» — прошипела она, и шепот Дамьена был полон ядовитой убежденности. — «Их... их надо прикончить. Сейчас же. Пока не поздно. Топором... или колом в сердце...»

Он замолчал, опустив руку. Его плечи сгорбились под тяжестью воспоминания.

— Дядя вздрогнул... будто от удара. Его лицо... Оно исказилось от боли. «Что?! Это же... мои племянники! Все, что у меня осталось! Я не дам!»

Он прокричал эти слова с такой отчаянной силой, что эхо прокатилось по саду. Дамьен выпрямился, и его выражение сменилось на ледяное, почти пророческое. Он смотрел на Элиану, но видел сквозь нее — лицо старой ведуньи.

— А она тряхнула его. Смотрела прямо в глаза. И сказала... «Они не твои племянники больше, старик! Видишь их глаза? Это твари теперь! Проклятые! Они принесут море беды! Море крови! Убей их, пока можешь! Или пожалеешь горько!»

Он развернулся спиной к Элиане.

— Она отпустила его... и ушла. Хлопнула дверью.