Любовь как приговор

Глава 24. Пыль воспоминаний и прах времени

Элиана увидела, как вдруг лицо Дамьена исказила гримаса боли. Он схватился за грудь левой рукой, правая судорожно сжимала фото Алекса. Побледнел так, что стал прозрачным, губы посинели. Дыхание сорвалось на хрип.

– Тебе плохо?! – вскочила она, готовясь ловить его, если упадет. Страх – не за себя, а за него – сжал ее вампирское сердце.

– Портфель… – прохрипел он, едва шевеля губами, тыча слабым пальцем в сторону. – Лекарство… Коричневая… бутылочка…

Она ринулась, опрокидывая осколки, выдернула из портфеля небольшой флакон. Быстро налила стакан воды на кухне. Поднесла к его губам. Руки его тряслись так, что она придержала стакан, помогая ему проглотить маленькую белую таблетку. Он сделал несколько глубоких, прерывистых глотков, зажмурившись. Напряжение понемногу сползало с его лица, цвет возвращался, но слабость и тень страха в глазах оставались.

«Надо успокоить его», – пронеслось в ее голове с ледяной ясностью. «Иначе это сердце… не выдержит. А я обещала Алексу привезти его отца. Обещала.»

Она села рядом, осторожно обняв его за плечи, чувствуя хрупкость его костей под кожей.

– Он рос… невероятным, – начала она тихо, гладя его спину, как ребенка. – Сильным. Умным. Добрым, несмотря на все… вокруг. Мариус… – она улыбнулась про себя, – …он в нем просто души не чает. Нянчится, учит… защищает пуще зеницы ока. А Айса… – ее голос смягчился еще больше, – …как медведица медвежонка. Никто не смеет к нему приблизиться без ее разрешения. Он… очень любим, Дамьен.

«Пока его мать ищет по миру трусливого отца… родителей ему заменили чужие люди», – прошипела в его сознании горькая мысль. Стыд сжал сердце сильнее таблетки. Чужие люди оказались… лучше.

– Знаешь, – продолжала Элиана, изучая его профиль, отмечая малейшее изменение в дыхании, – Айса говорит, что ждала его семьсот лет. Что он поставит точку в этой кровавой тьме. Ты… знаешь что-нибудь об этом?

Дамьен медленно открыл глаза. Взгляд его был мутным, но сосредоточенным. Он кивнул, с усилием поднялся с дивана. Пошатнулся. Она подхватила его под локоть. Он подошел к портфелю, достал оттуда старый, потертый до дыр кожаный фолиант – его дневник. Обложка была истерта, углы замяты. Сокровищница его вековой памяти. Он надел очки, подошел к окну, где свет был лучше, и стал листать медленно, тщательно, пальцы дрожали, скользя по пожелтевшим страницам, испещренным убористым почерком разных эпох.

– Иди сюда, Элиана, – позвал он хрипло.

Пока она подходила, ее взгляд скользил по нему. Морщины, глубже чем в ее памяти. Серебро волос, почти белое. Медлительность движений. Хрупкость. Время было безжалостно к его человеческому телу. Но тень того Дамьена, которого она полюбила – его голос (пусть и хриплый), его взгляд (пусть и за очками), его глаза (все те же, что и у Алекса!) – все это жило. И она любила. Всей своей вампирской сущностью. Хоть сейчас готова была взять его в объятия и никогда не отпускать. Постарел? И пусть. «Пусть хоть сам черт, но я его люблю.»

Она встала рядом. Он показал пальцем на потрескавшуюся страницу с выцветшими чернилами.

– Смотри. Когда мы уплывали с того острова… вчетвером… Я, Адриан, дядя… и Айса… – он всматривался в текст, вспоминая. – Она шептала что-то… у борта. Я запомнил: «Пророчество… я его исполню… Я дождусь… Явится дитя… чистый как первый снег… и он уничтожит эту тьму… Он вернет свет… а не ночь…» Я тогда спросил, что она бормочет… но она не ответила. Позже… когда начал вести этот дневник… вспомнил и записал. Все ее пророчества – здесь.

Он провел рукой по корешку.

– Она видела, что мы сделали с нашим поселением… Кровавое месиво… – голос его дрогнул от давней тяжести. – Наверное… мы так сделали бы со всем миром… Стала Стражем. Ждала, когда явится тот, кто вернет все на свои места.

Он обернулся к ней, и на его усталом лице вспыхнула улыбка – светлая, гордая, отцовская.

– Элиана… Наше дитя… покончит с этим…

И вдруг улыбка погасла. Взгляд потух, углубившись внутрь. С этим… значит с ней. С ее сущностью. С ней самой.

Элиана заметила эту мгновенную смену настроения. Сердце ее сжалось, но она не показала вида. Подошла ближе, подняла ладонь, нежно приложила к его морщинистой щеке. Ее прикосновение было спокойным, утверждающим.

– Я не боюсь. Зачем мне вечность… без тебя? – прошептала она. Слова были простыми, но несли всю правду ее существования.

Он вздрогнул. Его рука накрыла ее ладонь, прижимая сильнее к своей щеке, как к якорю в бушующем море мыслей. Холод ее вампирской кожи, холодной для других, для него было спасением.

– О… милая… – выдохнул он, закрыв глаза.

Элиана почувствовала вампирским чутьем. Сердце его забилось часто, неровно, неуверенно, не успевая за наплывом эмоций. Она оглядела разгромленную комнату – осколки, опрокинутый стол, сорванное со стены фото. Бардак. Стресс. Ему нужен покой. Сейчас.

– Угостишь меня кофе? – спросила она вдруг, легко, как будто ничего не произошло.

Он открыл глаза, удивился, потом улыбнулся – слабо, но искренне.

– Твоим любимым? – спросил он, и в голосе его пробилась тень прежней галантности. – Латте?

Она кивнула, улыбаясь в ответ. Обняла его за талию, чувствуя, как он опирается на нее. Поддержала.

Они вышли из разрушенного дома в прохладный вечерний воздух. Море дышало соленым бризом. Он повел ее в парк. Тот самый. Где впервые услышал ее плач. Где сказал: «У вас что-то случилось?»

Кофейня, та самая, еще стояла. Он купил ей стакан кокосового латте, себе – крепкое эспрессо. Они пошли по знакомым аллеям, к «их» лавочке. Она обняла его за руку, прижалась к его плечу. Он казался таким хрупким.

– Знаешь, – сказала она тихо, вдыхая воздух парка, смешанный с его запахом, – я была в этом городе. Несколько раз. Обшарила все углы. – Она приподнялась, прильнула к его шее, прямо к тому месту, где пульсировала тонкая вена. Глубоко вдохнула. – Жасмин… и сандал… – прошептала она, и в голосе ее звучала и нежность, и боль, и облегчение. – Мой любимый… запах… Именно его я искала… объехав столько городов…

Она не договорила. Слова застряли. Достаточно было сидеть рядом, чувствовать его тепло, слышать его дыхание (пусть и хрипловатое), вдыхать тот единственный аромат, который значил для нее больше, чем вечность. Дом. Он был ее домом. Старый, больной, сломленный, но единственный. И теперь она нашла его. Для себя. Для Алекса. До конца.

Тишина парка обволакивала их, смягчая острые края боли, наполняя пространство между ними и миром, который они так долго не могли найти. Море шумело неподалеку, напоминая и о вечности, и о мимолетности каждого мгновения. Особенно – их собственных.

– А как ты меня нашла в этот раз? – спросил он тихо, смотря на ее профиль, освещенный вечерним солнцем, пробивающимся сквозь листву. Его голос был спокоен, устал, но в нем не было прежней горечи.

Элиана улыбнулась, легкая, чуть грустная улыбка тронула ее губы.

– Всегда, когда я была в этом городе, – начала она, глядя куда-то вглубь парка, – я приходила сюда. На эту лавочку. Нашу лавочку. – Она обвела рукой пространство вокруг них. – Сидела. Иногда плакала. Иногда просто молчала. И всегда… всегда молила, чтобы тебя встретить. Поскорее. Чтобы этот поиск закончился. – Голос ее дрогнул. – Но все было напрасно. Сотни городов… тысячи улиц и… пустота.

Она замолчала, а потом неожиданно полезла в карман своей куртки. На ее ладони лежала круглая деревянная бусина, темная от времени, с едва заметной трещинкой. Та самая, что она потеряла когда-то в парке. А он нашел.

– Но в этот раз… – ее глаза засияли странным внутренним светом, смесью волшебства и простого счастья, – …я нашла это. Здесь. На земле.

Он ахнул тихо. Глаза его расширились в изумлении, а потом засияли теплым, узнающим светом, сметая годы усталости.

– Ты ее… нашла? – прошептал он, протягивая дрожащую руку.

Она кивнула, положив бусину ему на ладонь. Он зажал ее в ладони, будто сжимая ключ от потерянного рая.

– А она… она пахла тобой, – сказала она мягко, наблюдая, как он рассматривает бусину, трогает трещинку знакомым жестом, ее голос стал чуть тише, задумчивее, – Сандалом и жасмином.

Она взглянула на него, и в ее взгляде была вся история их любви.

– …я стала ждать. Приходила сюда каждый день. Ждала… А потом однажды… – Она сделала паузу, вспоминая тот день неделю назад. – …увидела тебя. Сидящего здесь. Спиной к миру, лицом к этому кусту… Будто ждал кого-то… или вспоминал. Я не решилась подойти сразу. Боялась… – она сглотнула, – …боялась, что сердце не выдержит радости… или горя. Проследила, куда ты ушел. А потом… просто пришла к тебе.

Ее слова повисли в воздухе между ними, наполненные той же смелой нежностью, что и годы назад.

Время потеряло смысл. Они сидели на старой скамье до самых сумерек, пока тени не начали сливаться в единую бархатную темноту.

Она рассказывала о мире – том самом, который когда-то мечтали увидеть вместе. Теперь ее слова звучали иначе: заснеженные вершины Гималаев больше не были бегством от боли, а становились историей, которую она наконец могла разделить. Пылающие пески Сахары, шумные стамбульские базары, тихие киотские храмы – все эти краски теперь обрели новый оттенок: надежды, что когда-нибудь она покажет их ему заново.

Он в ответ говорил о тишине – той, что нашел в лекционных залах. Случайные "оговорки" о событиях вековой давности (потому что видел! потому что помнил!), которые заставляли студентов затаить дыхание. О странной гордости, когда в глазах молодых людей загорался тот самый огонь познания, который когда-то горел в нем. Его голос, когда-то полный ярости и боли, теперь звучал тепло, как осеннее солнце.

Между их словами возникали паузы – не неловкие, а наполненные тихим пониманием. В эти моменты их руки сами находили друг друга, пальцы сплетались естественно, будто заново учась этому забытому языку прикосновений. Они пили остывающий кофе. Смеялись над нелепыми случаями. Сидели в обнимку, как тогда, в первые дни их знакомства. Ее голова на его плече, его рука на ее талии. Будто и не было этих десяти лет их разлуки. Тень былого Дамьена легко угадывалась в старике – в интонациях, в внезапной остроте взгляда, в манере двигать рукой. И Элиана любила именно эту тень, воплощенную в хрупкой человеческой форме.

Море шумело вдалеке. Фонари в парке зажглись, отбрасывая мягкие круги света на асфальт. Прохожие бросали на них любопытные взгляды: красивая молодая женщина и седой старик, сидящие так близко, так мирно, будто время для них остановилось. Но для них оно и правда остановилось здесь, на этой лавочке, где началось все. С бусиной, сжимаемой в его ладонь. С ароматом кокоса и ванили, жасмина и сандала. С тихим шепотом моря и биением его старого, но все еще живого сердца. Поиск закончился. Дорога домой начиналась отсюда вновь, как и несколько лет назад. Вместе.

Они пошли обратно не по улицам, а вдоль пустынного вечернего пляжа. Песок под ногами был влажным, плотным, но каждый шаг давался Дамьену с усилием. Он ковылял, опираясь на ее руку, его дыхание было мелким, прерывистым. Сердце, это уставшее, человеческое сердце, которое десять лет билось с одной-единственной слепой надеждой – увидеть ее хоть разок, дотронуться, услышать голос – теперь, когда это свершилось, чувствовало себя истощенным, выполнившим свое последнее дело. Он чувствовал, как силы покидают его, утекают в холодный песок под ногами вместе с отступающей волной.

Элиана, полная неуемной вампирской энергии, вдруг выпустила его руку и побежала вперед, к самой кромке прибоя. Ее темное платье развевалось на ветру, волосы летели как знамя. Она обернулась, сияя, крикнула что-то, но шум моря унес слова. Она была прекрасна. Вечная. Сияющая в сумеречном свете. Его Элиана.

Он остановился, смотря на нее. И в этот миг сердце его разорвалось не от боли, а от невыносимой жалости. Жалости к себе. «Как жаль…» – пронеслось в опустошенной голове, – «…что у меня нет вечности. Как жаль, что этот миг… это сияние… я не смогу удержать. Что завтра… или через час… для нее я стану лишь памятью, а для меня… концом. Я опоздал.»

Она заметила, что он отстал, замер. Вернулась, легко пробежав по мокрому песку. Взяла его руку снова, крепче, чувствуя его дрожь и слабость. Подвела к самой воде, где волны касались их ног.

– А помнишь… – ее голос был тихим, ласковым, но звучал громко над шепотом моря, – ...как ты сделал мне предложение? На берегу, Тасманового моря. Ты стоял на одном колене, песок налип на дорогие брюки, и волна намочила подол моего платья…

Она вдруг прильнула к нему всей силой, впилась в его губы поцелуем. Не нежным, а страстным, жадным, отчаянным, как тогда, в первые дни их страсти, когда вечность казалась их долей.

И сразу – вихрь. Тот самый огонь, который жил только рядом с ним. Тот, который она тщетно искала в чужих шеях, в ядовитых коктейлях, в безумной скорости полета. Он вспыхнул внутри, сжигая лед одиночества, напоминая, кто она есть на самом деле – не чудовище, а женщина, любящая и любимая.

Он вздрогнул, замер на мгновение, потом отозвался. Слабо, без прежней силы, но со всей страстью, на какую еще был способен его старый организм. Его руки обняли ее, прижали к себе с отчаянной силой утопающего, цепляющегося за последний шанс.

Они стояли так, слившись в одно целое на краю мира, под накрапывающим дождем, который вместе с волнами смывал слезы со щек старика. Море шумело – вечный свидетель их любви, их начала, и, как чувствовал Дамьен, их прощания. Но пока она была в его руках, пока ее губы отзывались на его прикосновение, пока ее огонь горел внутри него – конец мог подождать. Еще чуть-чуть. Она прижалась к его груди, слушая хриплый, неровный стук его сердца – этот хрупкий барабан, отбивающий последние такты его человеческой жизни. Каждое биение эхом отдавалось в ее костях. Страх, холодный и острый, впился ей в горло.

– Дамьен, мы должны лететь сейчас же, – торопливо, почти истерично прошептала она, цепляясь за него. – Домой! Нас ждет самолет в аэропорту! Алекс ждет! Ты должен его увидеть!

Он прижал ее к себе сильнее, его объятие было последним усилием, последним напряжением угасающих мышц.

– Чувствую… – его голос был тише шелеста прибоя, прерывистым, – …что мое время… пришло, Элиана. Я… не могу… Больше не могу… – Каждое слово давалось с мучительным усилием, как камень, вытащенный из глубины.

Она отпрянула резко, как от удара, схватив его за плечи, впиваясь в его потухший взгляд.

– НЕТ! – ее крик разорвал вечернюю тишину, заглушив на миг шум моря. – Ты можешь! Должен! Мы улетаем сегодня же! Слышишь?!

Он слабо улыбнулся, глаза полные печали и… осознания приближающего конца. Его дрожащая рука потянулась к мизинцу левой руки. С усилием он снял массивный старинный перстень – темное серебро с крупным, мерцающим холодным внутренним светом, лунным камнем. Тот самый, что носил веками.

– Передай… сыну… – прохрипел он, протягивая кольцо. Рука его тряслась. – Это… будет его… оберегать. Этот камень… даст ему… силы… Той, что когда-то… дал… мне…

Элиана механически взяла перстень. Холод металла обжег пальцы. Она почувствовала сразу – древнюю, глубокую магию, заключенную в камне, эхо его былой мощи. Но страх пересилил все. Она резко сунула кольцо обратно в его, теряющее тепло, ладонь, сжимая его пальцы над ним.

– Нет! – закричала она, голос сорвался от ужаса. – Ты сам ему отдашь! Сам! Понял?! Мы едем! Сейчас же!

Он посмотрел на нее. Взгляд его был уже далеким, уходящим. Губы шевельнулись, производя лишь тихий, нежный шепот, который едва достиг ее сверхъестественного слуха сквозь вой ветра и шум волн:

– Элиана… милая… спасибо за этот последний миг счастья… прости…

Его тело вдруг потеряло всю плотность, всю суть. Не упало, не обмякло, оно просто… рассыпалось. Не в кости и плоть, а в тончайший, серебристо-серый прах, похожий на вулканический пепел. Его плоть, так долго обманывавшая время, наконец отдалась вечности. Прах, который хранил форму его фигуры лишь миг, а потом был подхвачен порывом холодного морского ветра и развеян в ночи.

Немой ужас застыл на ее лице. Глаза расширились до предела, отражая пустоту там, где только что стоял он. Мозг отказался понимать.

– Нет… – вырвалось тихим стоном, который мгновенно перерос в пронзительный, животный, раздирающий душу вопль: – НЕТ!!!

Она бросилась вперед, хватая воздух, пытаясь схватить, удержать улетающие частицы его. Пальцы сжимали пустоту. Она упала на колени в тот самый мокрый песок, куда упала основная масса праха. Дико зарычав, она начала сгребать песок руками, собирая его в горку, пытаясь отделить драгоценный пепел от холодной земли. Но ветер яростно крутил вихри, вырывая серую пыль из-под ее рук, унося ее прочь, к морю.

– Нет! – рыдала она, отчаянно бросаясь к воде, где волны уже накрывали и уносили в темную пучину то, что ветер донес до прибоя. Она хватала морскую воду, пыталась выловить несуществующее, крича в ночь так, что даже грохот океана затихал перед этим звериным горем:

– НЕТ! ДАМЬЕН! ЛЮБИМЫЙ! НЕТ! ВЕРНИСЬ! ВЕРНИСЬ!

Слезы текли реками, смешиваясь с соленой морской водой на ее лице. Она била кулаками по мокрому песку, по набегавшим волнам, кричала проклятия ветру, небу, судьбе, самой себе. Пустота, холоднее любой вампирской зимы, разверзлась внутри. Он ушел. Окончательно. Не оставив даже тела. Только перстень с лунным камнем, выпавший из его исчезнувшей руки и теперь лежавший на песке рядом с ее сведенными судорогой пальцами, мерцал холодным, одиноким светом – последний символ вечности, которая ушла вместе с ним. Ее вечность теперь была пустой и бесконечно долгой.

Отчаяние было черной дырой, затягивающей все. Вид его рассыпающегося тела, пепел, уносимый ветром и морем – это переполнило последнюю чашу. Тишина внутри стала абсолютной, ледяной. Цель исчезла. Смысл испарился. Осталась только невыносимая, физическая боль разрыва и вечность – тяжелая, ненавистная, пустая цепь бессмысленных дней.

Она разбежалась по мокрому песку к воде. От мира. От боли. Взвилась вверх с последним яростным взмахом крыльев, рванув к черному, дождливому небу. Выше. Выше туч. Выше, чем когда-либо летала. Туда, где воздух становился разреженным, ледяным, где нечем было дышать даже вампиру. Высота не принесла освобождения, только усилила пустоту.

И тогда она сложила крылья. Перестала махать ими. Позволила себе падать. Камнем. Беззвучно. Сквозь холодную пелену дождя, сквозь ночь. Ветер свистел в ушах, рвал волосы и платье. Она не пыталась сопротивляться. Не искала спасения. Нацелилась в самое сердце морской пучины. В темную бездну, которая поглотила его прах.

Лишь в последний миг, перед самым ударом о воду, из ее горла вырвался хриплый, раздирающий крик, заглушаемый штормовым морем:

– ЗАЧЕМ МНЕ ВЕЧНОСТЬ БЕЗ ТЕБЯ?!

Удар. Холод. Темнота. Давление. Она вошла в воду как пуля, глубоко. Не пыталась выплыть. Не дергалась. Расслабила тело. Открыла глаза. Смотрела сквозь толщу соленой, мутной воды вверх. Туда, где мерцала луна, которая холодно наблюдала за ее горем - холодный, равнодушный диск. Последние пузырьки воздуха покинули ее легкие. Тело содрогнулось в последних судорогах. Тёмные пятна поплыли перед глазами, сигналя о приближающемся конце. Безжизненное тело понеслось глубже, тяжелея, отдаваясь течению. Холод проникал в кости. Тишина океана стала абсолютной.

Последняя мысль, тусклая, как отражение луны на дне: "Сейчас… Сейчас все закончится…"

Сознание погасло.

Темнота.

***

Вдруг – грубый толчок. Жесткий, мокрый песок под щекой. Холодный прилив облил лицо, заполнил рот и нос снова. Тело судорожно вздрогнуло, выгибаясь дугой в мучительном, рвотном спазме. Морская вода хлынула из легких и желудка горьким, обжигающим фонтаном. Кашель рвал горло, слезы текли ручьями, смешиваясь с песком и солью на лице. Воздух, резкий и влажный, ворвался в обожженные дыхательные пути, принося не облегчение, а новую волну боли.

Она лежала на спине, на мокром песке самой кромки берега. Волны лениво омывали ее ноги, талию, пытаясь утянуть обратно, но отступали, оставляя пенистый след. Как выброшенный штормом обломок. Ненужный. Отвергнутый даже бездной.

Элиана открыла глаза. Холодное небо, покрытое рваными тучами. Луна, равнодушная и далекая. Шум моря звучал насмешкой.

Правая рука была сжата в кулак. Сведенная судорогой, онемевшая от холода и невероятного напряжения. Она медленно, через боль, разжала непослушные пальцы. На залитой водой и песком ладони лежал он. Перстень. Массивное кольцо из темного серебра. Лунный камень в оправе, мерцавший тем самым холодным, внутренним светом, что и глаза Дамьена в миг исчезновения. Последняя материальная частица. Не уплыл. Не рассыпался. Застрял в ее руке, как последнее проклятие.

Она села. Песок сыпался с волос, платья. Тело ныло, голова раскалывалась от давления и соли. Слабость. Вампирская сила уже возвращалась, заживляя ожоги соленой водой в легких и горле. Слабость души. Выжженной до тла.

Она встала. Шатко. Плечи обвисли под тяжестью, гораздо большей, чем вес мокрой одежды. Волосы мокрыми веревками свисали на лицо. Побрела прочь от воды. Не оглядываясь на море, предавшее ее последнюю волю. Каждый шаг по песку – наказание.

Мысли стучали тяжело, ясно, безжалостно:

Потерять его второй раз... Навечно. Зная, что больше не увидишь... Это хуже. В тысячу раз хуже, чем первая разлука. Тогда – была надежда. Тогда – был смысл в поиске, в движении. Теперь... теперь только окончательная, звенящая пустота. Надо было не искать. Забыть. Заткнуть боль глубоко, как труп в болоте. Но тогда... – горькая соль выступила на губах снова, – ...я бы гнила изнутри всю вечность, зная, что могла его найти, но не нашла. Сдалась. Не дотянулась. Теперь я знаю. Нашла. Видела. Держала. И потеряла навсегда. И это знание – самая едкая соль на открытой ране бессмертия.

Вечность тянулась перед ней – не горизонт, а бесконечная пустыня под холодным лунным светом. С одной картиной в памяти: пепел, уносимый ветром с мокрого песка, и холодный блеск камня в ее руке. Она шла, не зная куда, неся груз любви, ставшей пожизненным приговором, и перстень – крошечное надгробие на могиле всех надежд. Домой? К сыну? Что скажу ему? Что его отец был в моих руках... и превратился в пыль? Эта мысль была горше всей морской соли мира. Ветер высушивал воду, оставляя на коже липкий, белесый налет – кристаллы соли и слез, въевшиеся в плоть. Клеймо неизгладимой вины и потери. Море выбросило ее тело, но утопило все, что было внутри.