Любовь как приговор

Глава 21. Разорванная нить

Дамьен проснулся внезапно и жестоко. Не свет, а голос. Низкий, почтительный, но неумолимый, как удар колокола по мерзлому металлу.

– Господин. Пора.

«Пора». Слово прозвучало как приговор. Не просто вставать. Пора уходить. Уходить из этой комнаты, из этого замка, из ее жизни. Пока еще можно было уйти самому, а не быть вынесенным как обуза. Прикосновение Мариуса к плечу было твердым, как сталь, и таким же холодным. Дамьен открыл глаза. Предрассветная мгла висела в воздухе, тяжелая и безмолвная. Элиана спала рядом, ее профиль на подушке казался высеченным из лунного камня – вечным, безмятежным, недоступным. Дыхание ее было ровным и глубоким, пульс под тонкой кожей шеи – мерным и неумолимым.

Он медленно, с тихим стоном, который застрял где-то в горле, поднялся на локоть. Каждое движение отзывалось болью в переутомленных мышцах, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Его собственное сердце – этот предательский, ненавистный мотор – колотилось за ребрами с такой силой, что казалось, вот-вот разорвет хрупкую грудную клетку. Бум-бум-бум. Дикий, хаотичный ритм. Бум-бум-бум. Как забытый, но яростный барабан смерти. Он ненавидел его. Ненавидел сильнее, чем когда-либо ненавидел врагов. Ненавидел за слабость, за предательство, за то, что оно украло у него все – силу, вечность, ее. Он мечтал вернуть его – это живое сердце – а теперь оно стало его палачом, отсчитывая последние удары его присутствия рядом с ней.

Он не мог уйти, не коснувшись. Не попрощавшись. Хотя бы так. Дрожащая рука, еще теплая от постели, медленно протянулась. Кончики пальцев с невероятной нежностью коснулись ее щеки. Кожа была гладкой, холодной, как полированный алебастр под утренней росой. Он провел пальцем по скуле, вдоль линии челюсти, запоминая каждую кривизну, каждый холодок. «Прости», – шевельнулось беззвучно на его губах. «Прости за все. За то, что дал тебе вечность и не смог разделить ее. За то, что ухожу».

Она не проснулась. Лишь слегка поморщилась во сне, как ребенок, которого коснулся ветерок, и прижалась щекой к его ладони на миг, ища тепла, которого у нее почти не оставалось. Этот бессознательный жест был последней каплей.

Боль в груди вспыхнула ослепительно, остро, как нож. Слезы, горячие и постыдные, хлынули из глаз, застилая видение. Он резко одернул руку, словно обжегся. Больше нельзя было медлить. Нельзя было позволить ей увидеть его таким – плачущим, сдавленным болью, смертным.

Он сорвался с кровати, движения резкие, неловкие, продиктованные паникой и физической немощью. Ноги подкосились на мгновение – сердце выпрыгивало, воздух свистел в горле. Он схватился за спинку кресла, оставив на темной ткани влажный отпечаток ладони. Слезы текли по лицу безостановочно, смешиваясь с потом на висках. Он не вытирал их.

Одним рывком он натянул халат и, не глядя на спящую фигуру на кровати, бросился к двери. Выскочил. В прохладный полумрак коридора. Дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком, отрезав кусок его души.

Он прислонился к холодной каменной стене, давя кулаком на грудь, пытаясь заглушить бешеный, ненавистный стук своего живого сердца. Бум-бум-бум. Оно билось так, словно хотело вырваться наружу и остаться здесь, рядом с ней, навсегда. Но Дамьен знал: оно билось ему наперекор. Оно билось к его концу. И он уйдет первым, оставив ее в этом холодном, вечном совершенстве. Один на один с бессмертием, которое он ей подарил. Барабан смерти заглушил все остальные звуки мира.

Лучи солнца скользнули по лицу Элианы, ее сознание вернулось мягко, как всплытие со дна темного озера. Она потянулась, рука инстинктивно потянулась через простыни, ища знакомое тепло, твердый контур плеча, шелковистые пряди волос… Пустота. Прохладная, просторная пустота там, где должно было быть его тело. Она приоткрыла глаза, все еще затуманенные сном. Наверное, уже встал… «Дела, вечные дела», – мелькнула мысль, еще сонная, не тревожная.

Она осталась лежать, повернувшись на спину, вглядываясь в узоры балдахина. И вдруг… что-то было не так. Воздух. Она медленно, глубоко вдохнула носом, пытаясь уловить его аромат – тот сложный коктейль сандала, жасмина. Ничего. Абсолютно ничего. Не слабее – отсутствовало. Как будто его дыхания, его присутствия в этой комнате за всю ночь… не было вовсе. Только запахи камня, пыли, своих собственных духов и… пустота. Зловещая, кричащая пустота.

Сердце, мощное и ровное, вдруг замерло на долю секунды, а потом рванулось вперед с бешеной скоростью. Она вскочила. Не встала – взметнулась с кровати, как выпущенная тетивой стрела. Глаза, мгновенно ставшие черными безднами с дрожащими краями зрачков, метались по комнате.

– Дамьен? – позвала она, голос звучал неестественно громко в тишине.

Ни ответа, ни шепота, ни дыхания. Ничего. Она ринулась в ванную – пусто. Заглянула за ширму – никого.

Паника, холодная и липкая, обволокла ее, сжимая горло. Она подбежала к огромному резному шкафу, распахнула его створки, натянула джинсы и майку. И тут… взгляд упал. Не на ее вещи, а на соседние полки. Пустые. Совершенно пустые. Там, где должны висеть его безупречные костюмы, лежать его рубашки, стоять коробки с туфлями… ничего. Только голое дерево, пылящееся на свету. Как будто его здесь… никогда не было.

Холодная волна ужаса накатила с такой силой, что ее отбросило назад. Предчувствие, острое и неоспоримое, вонзилось в сердце ледяным клинком. Нет. Нет, нет, нет!

Она была в гостиной за мгновения, даже не вспомнив, как преодолела расстояние. Дверь распахнулась с такой силой, что задребезжали стекла. Мариус поднимался по ступеням замка, его лицо было каменным, но в глазах – бездонная скорбь.

– ГДЕ ОН?! – ее крик разбил тишину, как молоток по хрусталю. Она не просто кричала – она рвала воздух, наполненный отчаянием и яростью. – МАРИУС! ГДЕ ДАМЬЕН?!

Мариус опустил голову, не в силах встретить ее взгляд, пылающий черным огнем. Он молчал. Это молчание было громче любого крика.

– НЕ МОЛЧИ! ГОВОРИ! – она ринулась к нему, схватила его за плечи своими стальными руками, затрясла с силой, от которой даже могучий вампир дрогнул. – У него дела? Он скоро вернется? ОТВЕЧАЙ!

Мариус лишь сжал губы в тонкую белую ниточку. Он не сопротивлялся, но его молчание было крепостью. И тогда она почувствовала. Не словами, не слухом – всей своей новой, чудовищно обостренной сущностью. Волна эмоций, исходившая от него: глубокая, выстраданная скорбь и… тяжелая, как свинец, вина. Вина за молчание, вина за послушание, вина за то, что он знал.

– Нет… – прошептала Элиана, и ее голос вдруг стал хрупким, как первый лед. – Мариус… нет…

Она отпустила его плечи, отступила на шаг. Взгляд ее был безумен, потерян. И тогда она сделала последнее отчаянное движение. Она резко приблизила свое лицо к нему, вдохнула полной грудью, ища хоть след, хоть пылинку, хоть эхо его запаха на верном слуге.

Ничего. Ни сандала, ни жасмина. Только холодный, знакомый запах Мариуса – влажной земли после дождя, старой крови и непоколебимой преданности. Преданности, которая сейчас заставляла его молчать.

– Я не чувствую его… – прошептала она, и в голосе ее стояла бездна непонимания и боли. – …но чувствую твой запах. Запах преданности…

Резко развернувшись, она выбежала на балкон. Мариус бросился следом. Он увидел лишь, как она с края балкона взметнулась вверх с нечеловеческой силой. Огромные черные крылья, материализовавшись из воздуха с гулким хлопком, взрезали предрассветную мглу. Она рванула вперед, как черная молния, вверх и на восток, к городу, растворяясь в серых сумерках с безумной скоростью отчаяния.

Мариус не стал медлить. Его рука молниеносно выхватила телефон. Голос был низким, резким, лишенным всяких эмоций, кроме абсолютной решимости:

– Ник. Срочная эвакуация. Центральный вокзал. У вас максимум десять минут. Люди НИЧЕГО не должны увидеть. Ничего.

Он сунул телефон в карман и спрыгнул с балкона в пустоту. Он бросился вслед за исчезающей точкой в небе, в погоню за госпожой, летящей навстречу самой страшной правде.

Мариус приземлился на крыше соседнего склада, его взгляд мгновенно охватил хаос. Перрон был оцеплен полицией в штурмовом снаряжении, за лентами – возмущенная, гудевшая толпа. «Рейс уже отходит!», «Террористическая угроза? Где доказательства?», «Впустите нас!» – крики сливались в гулкий рокот. Техника Ника сработала чисто: люди были оттеснены, поезда замерли, но удержать эту бурю долго было невозможно.

И тогда он увидел ее.

На опустевших, неестественно тихих путях, между громадами замерших составов, металась тень. Не охотница, не хищница – раненая лань. Элиана носилась по перрону, по рельсам, врывалась в пустые вагоны и вылетала обратно. Ее движения были резкими, порывистыми, лишенными всякой вампирской грации – только слепая, сокрушительная паника. Она вдыхала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, пытаясь поймать его след в море запахов машинного масла, бетона и человеческого страха. Ничего. Только ледяная, режущая пустота.

Мариус спрыгнул вниз, приземлившись бесшумно, как тень. Он бросился за ней.

– Госпожа! Остановитесь! Пожалуйста! – Его голос, обычно незыблемый, звучал надтреснуто от сдерживаемой боли.

Она не слышала. Или слышала, но не воспринимала. Когда он попытался схватить ее за руку, она отшвырнула его с чудовищной силой. Его тело, крепкое как скала, пролетело несколько метров и врезалось в стальную колонну поддержки навеса. Металл взвыл от удара, оставив вмятину. Он вскочил, снова – к ней.

Она рванула вдоль состава. Он – следом. Она взмыла на крышу вагона. Он – за ней. Она снова отшвырнула его – на этот раз вниз, на перрон. Он кувыркнулся, искры брызнули из-под подошвы обуви, едкий запах горелой резины смешался с пылью. Он поднялся, смахнул пыль с костюма. Сдаваться было нельзя. Но он понял, что ее не остановить.

Он просто встал. Посреди путей. Стал ждать. Как скала посреди шторма. Он видел, как ее силы, подточенные безумием отчаяния, начинают иссякать. Ее движения замедлились, дыхание стало прерывистым, рывками. Элиана замерла у последнего вагона, обхватив лицо руками, ее плечи тряслись от беззвучных рыданий.

И тогда она его увидела. Увидела его непоколебимое ожидание. Словно прорвав плотину, она ринулась к нему. Не летела – бежала, спотыкаясь о шпалы, как смертная.

– Здесь! – ее голос был хриплым, сорванным. – Здесь твой след заканчивается! Но я НЕ ЧУВСТВУЮ ЕГО! ГДЕ ОН?!

Она вцепилась ему в лацканы дорогого костюма, с такой силой, что ткань затрещала на швах. Ее пальцы впились в грудь, словно когти. Она трясла его, заставляя подпрыгивать на месте.

– ГОВОРИ! СКАЖИ МНЕ! ПРОШУ ТЕБЯ!

Она не требовала больше – умоляла. Слезы, горячие и соленые, текли по ее лицу, оставляя блестящие дорожки на пыльных щеках. Глаза, огромные и черные, были бездной боли и безумной надежды.

Мариус смотрел в эту бездну. Его собственное лицо было неподвижным, но в глазах стояла неизбывная скорбь. Он видел ее душу, разрывающуюся на части. Он медленно, с трудом разжал губы. Голос был тише шелеста высохшего листа:

– Он… уехал, госпожа.

– КУДА?! – она закричала ему в лицо, брызгая слезами. – ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ ОН МНЕ НЕ СКАЗАЛ?! КОГДА ОН ВЕРНЕТСЯ?!

Он закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами. Потом открыл и посмотрел прямо в ее искаженное страданием лицо. Одно слово, вырвавшееся как последний вздох:

– Никогда.

Она застыла. Весь мир сжался до этого слова. Оно висело в воздухе, тяжелое и ядовитое.

– Никогда? – ее шепот был едва слышен. Потом голос сорвался в пронзительный, звериный вопль: – ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ?! НЕТ! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Отчаяние переродилось в ярость. Она забила кулаками по его груди, как отчаявшийся ребенок, тарабанила с безумной силой. Каждый удар отдавался глухим стуком по бронированной плоти древнего вампира, заставляя его слегка покачиваться, но не сдвигая с места.

– СКАЖИ! СКАЖИ ГДЕ ОН! ТЫ ЗНАЕШЬ! ТЫ ВСЕГДА ЗНАЕШЬ! ГДЕ ОН?!

Его голос был плоским, пустым, как эхо в склепе:

– Не знаю. Возможно… он еще едет на поезде. Или плывет на корабле. Или летит на самолете. Он… хотел исчезнуть. Навсегда. Без следа.

Ее взгляд, только что блуждавший в безысходности по пустым рельсам, взметнулся вверх. К небу, где где-то там, за слоями облаков и стратосферы, могли быть самолеты. Искра безумной надежды, ясная и обжигающая, вспыхнула в бездне ее глаз.

– Он улетел! – вырвалось хриплым шепотом, который тут же перерос в крик, рвущий горло. – Я полечу за ним!

Она сгруппировалась, мышцы спины напряглись под тонкой тканью майки, темная энергия заплескалась вокруг нее, готовясь материализовать крылья, чтобы рвануть в небо, в погоню за призраком. Начался едва уловимый гул натягивающейся вампирской плоти, вибрация воздуха.

Мариус среагировал быстрее мысли. Не раздумывая, не боясь новой ярости, он ринулся вперед. Не просто схватил – обрушился на нее всей тяжестью своего многовекового существования. Его руки, стальные обручи, сомкнулись вокруг ее груди и плеч в мертвую хватку. Он пригвоздил ее к месту, впившись подошвами в гравий между шпал, используя всю свою нечеловеческую мощь, накопленную за столетия. Это было не сдерживание – это был захват. Как смирительная рубашка для разъяренного духа.

– Невозможно! – его голос прорубал ее истерику, резкий и властный, как удар набата. – Сотни направлений! Сотни рейсов! Ты никогда не найдешь его! Это БЕСПОЛЕЗНО!

Она забилась в его железных объятиях, как птица в силке. Дикий, неистовый рык вырвался из ее груди. Она ломалась, выгибалась, пытаясь разорвать хватку. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения, скрежет зубов был слышен в внезапной тишине вокзала. Ее сила была чудовищна, она выламывалась, поднимая его, тяжелого и непоколебимого, на дюйм от земли. Резина его подошв снова зашипела, вгрызаясь в гравий, оставляя глубокие борозды. Пыль взметнулась столбом.

Но Мариус держал. Держал ценой скрипа собственных суставов, ценой адской боли в мышцах, ценой разрывающей сердце необходимости ломать ее последнюю надежду. Он вжал свой подбородок ей в макушку, сковывая движения головы, его дыхание было хриплым от усилия.

И вдруг… сила иссякла. Не его – ее. Словно тетива, натянутая до предела, лопнула. Рывок оборвался на середине. Зловещий гул крыльев стих, рассеявшись в холодном воздухе. Все напряжение сжалось в одну точку – глубоко внутри нее, там, где еще теплилась искра человечности.

Она обвисла в его руках. Потом ее колени подкосились, и она рухнула вниз, на острые камни гравия, утягивая за собой и Мариуса, не желавшего отпускать. Он опустился рядом, все еще охватывая ее, но теперь уже не сковывая, а поддерживая, как тряпичную куклу.

Рыдания. Они не были громкими. Это были глухие, разрывающие внутренности судороги. Ее тело билось о камни мелкой дрожью, голова бессильно уткнулась в пыльный гравий. Пальцы впились в холодный щебень, ломая ногти. Звук, вырвавшийся из ее горла, был стонущим, животным, без слов – чистый звук абсолютного крушения. Слезы заливали лицо, смешиваясь с пылью в грязные потоки. Она задыхалась между рывками плача, ее спина выгибалась дугой от невыносимой боли.

Мариус не отпускал. Он прижимал ее к себе, закрыв глаза, чувствуя, как сотрясается ее хрупкое, но страшное в своем горе тело. Его щека лежала на ее вздрагивающей спине. Он знал, что слова бесполезны. Знакомые запахи – пыль, слезы, горелая резина и пустота, всепоглощающая пустота, где раньше был он.

Вокруг царила мертвая тишина. Даже толпа за оцеплением затихла, прислушиваясь к отзвукам нечеловеческого горя, долетавшим сквозь сталь и бетон.

Мариус знал: Дамьен исчез. Но его уход оставил после себя черную дыру, и теперь в этой дыре, на пыльных рельсах центрального вокзала, билось и плакало его самое страшное и самое дорогое создание. И держать ее теперь – его вечный крест.

Ее рыдания, глухие и разрывающие, бились о камни перрона. Мариус чувствовал каждую судорогу, каждое содрогание ее тела, прижимая ее к себе, пытаясь оградить от острого гравия хоть каплей своего холодного тела. Его собственное, мертвое сердце, закованное в лед веков, трещало по швам, готовое рассыпаться в прах от звука этой нечеловеческой муки. Каждый ее стон был ножом.

– Госпожа… – его голос прозвучал надтреснуто, непривычно тихо, почти умоляюще. – Перестаньте плакать… Пожалуйста…

Слова были пусты, как погремушка перед лицом цунами, но сказать что-то было невыносимой необходимостью.

Он видел, как ее плечи дергаются. Жалость, острая и беспомощная, сжимала ему горло. Жалко было до физической боли. Смотреть на это совершенное, страшное создание, сломленное в прах на грязных рельсах… Но была и другая, ледяная тревога. Его древний инстинкт сканировал ярость толпы за оцеплением. Гул нарастал. Одно неверное движение Элианы, один всплеск ее неконтролируемой боли и ярости – и это место превратится в кровавую бойню. Он не мог этого допустить. Не ради людей. Ради нее. Чтобы эта пропасть горя не поглотила ее окончательно, залив кровью.

Это место стало его могилой. Могилой Дамьена для них обоих. Надо было уйти. Срочно.

– Пойдемте, – голос Мариуса набрал твердости, стальной стержень сквозь надрыв. Он осторожно, но неумолимо приподнял ее. – Пожалуйста.

Она не сопротивлялась. Рыдания стихли, сменившись глухими, прерывистыми всхлипами, как у выброшенного щенка. Ее тело было безвольным, тяжелым. Она позволила ему обхватить ее за плечи, повести. Ее шаги были шаркающими, неуверенными, взгляд устремлен в никуда, сквозь бетон и сталь вокзала, в какую-то бездонную пустоту.

Они выбрались через боковой выход для служебного транспорта, где в тени, их ждал черный автомобиль. Водитель вампир, молча распахнул заднюю дверь. Мариус буквально вложил Элиану внутрь, как драгоценный и разбитый сосуд, сам сел рядом. Дверь захлопнулась с глухим стуком, изолируя их от мира.

Пока машина трогалась, Мариус достал телефон, его пальцы мелькнули над экраном одним словом: «ОТБОЙ» – Нику. В тот же миг, словно по мановению волшебной палочки, они услышали глухой, мощный гул – это толпа, с облегчением вздохнув, ринулась лавиной на освобожденный перрон. Шум слился в отдаленный рокот за тонированными стеклами.

Автомобиль плавно понесся по еще сонным улицам города, увозя их от вокзала. Элиана не шевелилась, прижавшись лбом к холодному стеклу. Ее глаза были широко открыты, но пусты. Она смотрела сквозь мелькающие небоскребы, сквозь утренний туман, сквозь само время – куда-то в небытие, туда куда исчез он.

Тишина в салоне была тяжелой, гулкой. Мариус смотрел на ее профиль, на следы высохших слез и пыли на щеке. Куда везти эту тень?

– В особняк Блэквуд, госпожа? – спросил он тихо, почти боясь нарушить ее кататонический покой.

Она медленно повернула голову. Взгляд ее скользнул по его лицу, но не задержался. Усталость в ее глазах была бездонной. Голос, когда он наконец сорвался с губ, был плоским, лишенным всяких нот, как скрип двери в пустом доме:

– Нет.

Пауза.

Воздух в салоне застыл.

– Я там была… слишком счастлива.

– Еще пауза, длиннее.

Потом, тише, но с ледяной окончательностью:

– В замок.

Мариус кивнул раз, резко. Не надо было больше слов. Он отдал приказ водителю тихим жестом. Машина плавно сменила курс, увозя их не к светлым воспоминаниям, а к суровой, древней твердыне в горах. К месту, где началась ее вечность и закончилась его. К месту, где теперь предстояло жить с невыносимой тяжестью пустоты и ненайденной могилой.

Он смотрел, как в ее неподвижной фигуре у окна читалась лишь одна мысль, одна боль: "Дом – это где он. А его больше нет".

Автомобиль несся по темным шоссе, оставляя за спиной огни города. Элиана все так же смотрела в никуда, когда вдруг вздрогнула, как от удара током. Голова резко повернулась, взгляд впился в ярко освещенное пятно на обочине – дешевый бар с неоном, из которого орала поп-музыка, смешиваясь с пьяными криками.

– Стой! – ее голос, хриплый и резкий, взрезал тишину салона. – Останови!

Мариус молниеносно коснулся плеча водителя. Тормоза взвыли, резина заскрежетала по асфальту. Не дожидаясь полной остановки, Элиана распахнула дверь и вышла, шагая к ослепительному порталу бара. Ее фигура в джинсах и майке казалась призраком в этом море кричащей пошлости.

– Госпожа! Вы куда?! – крикнул Мариус, выскакивая следом.

Холодный ужас сдавил ему горло. Он видел, как она зашла в бар, села за липкую барную стойку, не глядя на окружающий хаос. Мариус замер в тени у входа, слившись с грязной стеной, глаза не отрываясь следили за ней. Призрак в логове свиней.

Она заказывала коктейли один за другим – яркие, сладкие, смертельным ядом для вампирского нёба. Пила большими глотками, морщась от химической горечи. Алкоголь жёг, но не глушил. Пустота внутри звенела громче любой музыки. К ней подкатывали мужчины: надушенные, развязные, с тусклыми глазами. Угощали, лезли с вопросами. Она отвечала односложно, сухо, сквозь зубы, взгляд скользил мимо, устремленный в какую-то внутреннюю бездну. Заполнить. Хотя бы на миг. Чем угодно.

Один, назойливый и крепко сбитый, присоседился особенно плотно. Шептал что-то на ухо, наливал. Она не отталкивала. Ее пальцы сжимали стакан так, что стекло трещало. Потом она встала, шатаясь лишь чуть-чуть. Взгляд ее упал на этого человека – пустое место, мясо. Голос был плоским, как лезвие:

– Пошли.

Мужик заухмылялся, поплелся следом, обняв за талию грубой лапой. Мариус рванул за ними в темноту переулка за баром. Он прижался к холодному кирпичу угла, не видя, но слыша все:

Хлюпающие звуки поцелуев. Шарканье одежды. Тяжелое дыхание мужчины. Его воркующий шепот: «Ну ты, конфетка…» Потом – шлепок открытой ладони по коже. Ее голос, резкий, ледяной:

– Убери руки. Идиот.

– Ну что ты ломаешься, детка? – зарычал он в ответ, и Мариус услышал, как тот грубо схватил ее, прижал к себе. Шипение ткани. Стук ее спины о стену.

И тогда – тишина. На долю секунды. Потом хриплый, клокочущий звук. Не крик – предсмертный хрип, как будто легкие заливает жидким свинцом.

Мариус влетел в переулок. Картина была жуткой: Элиана прижала огромного мужчину к стене, как тряпичную куклу. Ее пальцы впились ему в плечи, ломая кости. Голова его была запрокинута, глаза выкатились, полные немого ужаса. А ее рот был прижат к его шее. Гулкое, жадное всасывание – звук, от которого кровь стыла в жилах. Пульсация ее горла. Темная струя крови текла по ее подбородку, капала на асфальт.

– Госпожа! Остановитесь! – закричал Мариус, пытаясь схватить ее за руку.

Она отшвырнула его одним слепым движением. Сила была чудовищной. Он отлетел, врезавшись в мусорный бак с грохотом. Металл прогнулся.

– УЙДИ! – ее голос был низким рыком, искаженным кровью и яростью.

Он поднялся, видя, как тело мужчины дергается в ее хватке, как свет в его глазах гаснет. И как она… насыщается. С животной жадностью. Последняя капля. Она оторвалась от шеи с мокрым звуком. Оттолкнула безжизненное тело. Оно рухнуло на асфальт с тяжелым стуком, как мешок с мясом. Лицо – пепельно-серое, шея – разорванный фонтан, уже почти не кровоточащий.

Элиана обернулась. Ее губы и подбородок были измазаны темной кровью. Глаза горели лихорадочным, пустым блеском. В них не было ни насыщения, ни раскаяния – только все та же зияющая пустота, но теперь окрашенная в багровое. Она прошла мимо Мариуса, не глядя, шагая через лужи и мусор, обратно к машине. Села на заднее сиденье. Голос был холодным, ровным, безжизненным:

– В замок.

Водитель, бледный как полотно, тронул с места. Машина рванула прочь, оставляя Мариуса одного в зловонном переулке с трупным запахом крови и раздавленной жизнью.

Холодная ярость смешалась с ледяным страхом в его груди. Не просто убийство. Нарушение Закона. Первого и главного: Не пить у смертных! Только банк крови! Только добровольная кровь от партнера! Никаких нападений! Это был прямой вызов. Если узнает Маэлколм со своим кланом… Если старые враги Дамьена почуют слабину… Война. Кровавая, беспощадная. И они с Элианой, сильные, но двое против кланов? Самоубийство.

Время текло песчинками в часах апокалипсиса. Рассвет не за горами. Мариус рванулся к телу. Работа предстояла грязная, быстрая, безупречная. Стереть все следы. Уничтожить тело. Выжечь место. Каждая секунда – риск. Каждая капля крови на асфальте – возможная искра войны.

Он бросил взгляд на темнеющее небо на востоке. Утро. Оно всегда приходило. Но сегодня оно несло не свет, а тень гибели. И он стоял посреди переулка, пахнущего смертью, понимая, что спасать теперь нужно не только Элиану от себя самой, но и их обоих – от гнева всей вампирской ночи.

В замке стояла гробовая тишина. Солнце, бесполезное и раздражающее, сменилось сумерками. Элиана не спустилась ни к завтраку, накрытому в напоминающей склеп столовой, ни к ужину. Ее комната на верхнем этаже была заперта изнутри. Мариус, сидя в кабинете с видом на черные горы, читал древние фолианты. Его вампирский слух, острый как бритва, пробивал толщу камня и дуба. Оттуда доносилось лишь одно: приглушенные, разрывающие душу рыдания. Они звучали не часами – всю нескончаемую ночь и весь серый день. Волны горя, ударяющиеся о стены ее комнаты, как прибой о скалы. Он сидел, стиснув кулаки, чувствуя каждую судорогу ее плача в собственной мертвой груди. Беспомощность была ядом.

Вечер. Он в гостином зале механически листал что-то на телефоне – отчеты Ника, спутниковые снимки портов, бессмысленные новости смертных. Шум в голове пытался заглушить эхо ее страдания. И вдруг...

Тук-тук-тук-тук.

Четкие, резкие удары каблуков по каменным ступеням главной лестницы. Звук, непривычный, вызывающий. Мариус вскинул голову.

Она стояла на лестнице. Преображенная. И ужасающая. Лицо – безупречный фарфоровый маскарад под слоем макияжа, скрывающего красноту и тени. Волосы уложены в сложную, холодную элегантность. На ней было вечернее платье – темное, переливающееся, как крыло ворона, подчеркивающее ее новую, смертоносную красоту. Она спускалась медленно, царственно, но в глазах, блестящих как черный лед, не было ни жизни, ни тепла. Только пустота, закованная в лак и шелк.

Он встал, заслонив ей путь к главному входу.

– Госпожа... – начал он, голос предательски дрогнул. – Вы куда? Ночь опасна...

Она остановилась. Не глядя на него. Взгляд ее был устремлен сквозь него, сквозь стены, в темнеющее небо.

– Я не "госпожа", – ее голос был ровным, металлическим, лишенным интонаций. – А ты не мой пёс.

Пауза, тяжелая, как свинец.

– Не ходи за мной.

Она обошла его, как статую. Аромат дорогих духов, нарочито густой – смешался с холодом, исходившим от нее. Дверь распахнулась и захлопнулась. Мариус бросился к окну.

На улице, залитом бледным светом луны, она вскинула лицо к звездам. Одно плавное движение плеч – и огромные, черные крылья материализовались с тихим шелестом натягивающейся плоти. Мощный взмах, поднимающий пыль с камней – и она взмыла вверх, как ночная месть, растворяясь в темноте за мгновение.

"Обещай..." – пронеслось в голове Мариуса, как клятва, выжженная каленым железом. "Оберегать ее. Всегда." Голос Дамьена, призрачный и окончательный. Он вышел из замка и ринулся вдогонку, сканируя пространство вампирским чутьем.

Он нашел ее в баре. Дешевом, шумном, куда она добралась с безумной скоростью отчаяния. Та же картина: липкая стойка, ядовитые коктейли в ее руке, которые она глотала, морщась. Мужчины, как мухи на мед, кружащие вокруг холодного пламени. Она молчала, отвечала односложно, ее лицо была безупречным, но глаза... глаза были пустыми.

Мариус сидел в углу, тенью, не сводя с нее глаз. Он видел, как она встает с очередным ничтожеством, ведущим ее в темный переулок. Он следовал, невидимый, слыша знакомый ужас: ласки, грубость, ее ледяное "убери руки", мужской рык, хрип... И снова – жуткий звук насыщения, глухой стук тела об асфальт.

Его очередь. Пока она стирала кровь с губ холодным платком и возвращалась домой, Мариус вступал во тьму. К телу. К луже. К запаху. "Грязная работа" – ритуал отчаяния. Быстро, эффективно, без следов.

Цикл замкнулся. День: Запертая комната, стены, впитывающие слезы. Ночь: бары, коктейли, мужчины-жертвы, ее падающие в пропасть клыки. И он – тень, могильщик, сообщник. Хранитель ее гибели и палач их общего будущего. Обещание Дамьена стало его адом, а ее боль – пороховой бочкой под всем вампирским миром. И фитиль уже тлел.