Любовь как приговор

Глава 32. Перемирие теней

Рев двигателей стих. Частный самолет приземлился на затерянной в канадской глуши полосе, больше похожей на просеку. Холодный, влажный воздух, пахнущий хвоей, болотом и дичью, ударил в лицо, как только открылся люк. Их уже ждал угрюмый внедорожник с затемненными стеклами. Водитель, вампир из местного клана, бледный и молчаливый, поклонился, прекрасно понимая кто перед ним. Элиана и Адриан сели сзади.

Дорога вилась вглубь густого, первозданного леса. Столетние ели и кедры смыкались над головой, превращая день в зеленоватый полумрак. Элиана развернула старую, помятую карту на коленях, пытаясь сориентироваться, по едва заметным отметкам Дамьена. Но Адриан сидел расслабленно, его взгляд скользил по знакомым очертаниям холмов, по мху на камнях, по изломам рек.

– Левее, – бросил он водителю, не глядя на карту. – Через брод.

Элиана подняла глаза, удивленная. Он лишь усмехнулся в уголке губ, не удостаивая объяснений. Он знал дорогу. Знакомую до боли, пройденную семь веков назад по следу крови и победы.

Поселение возникло неожиданно. Не деревня, а скорее группа крепких срубов и длинных домов, искусно вписанных в лес, словно часть пейзажа. Машину остановили у края большой поляны, утрамбованной множеством лап. Они вышли. И сразу почувствовали десятки глаз, пристально следящих из-за деревьев, из окон, из тени построек. Тишина была зловещей, нарушаемой лишь низким, непрерывным рычанием, доносящимся со всех сторон. Напряжение висело в воздухе густым, колючим туманом.

Пошли вперед. Каждый шаг отдавался эхом в настороженной тишине. Оборачивались – в кустах мелькали огромные волчьи силуэты с горящими в полумраке глазами; на крыльце дома замерли мужчины и женщины в простой одежде, но с хищными, нечеловечески острыми чертами лиц и золотистыми или янтарными зрачками. Их окружили, плотным, дышащим ненавистью кольцом. Слова полетели, грубые, полные яда:

– Чего приперлись, кровососы?!

– Самоубийцы! Жить надоело?!

– Чтоб вас разорвало!

Элиана не дрогнула. Напротив, крылья за ее спиной расправились с громким шелестом, поймав порыв ледяного ветра. Она специально не прятала их – пусть видят. Пусть знают, что перед ними не просто вампир, а сила. Ее глаза, холодные и ясные, бросали вызов каждому взгляду. Ситуация накалялась, казалось, первая искра – и стая кинется разрывать. Адриан стоял чуть сбоку, наблюдая, но Элиана почувствовала, как напряглись его мышцы, как он незаметно сместился, вставая чуть впереди, загораживая ее корпусом от самого опасного сектора. Щит из плоти и ярости.

И вдруг – оборотни расступились. Появился мужчина. Высокий, мощный, как медведь, с седеющей гривой волос и пронзительными, мудрыми глазами цвета старого золота. Он поднял руку – и рычание стихло, сменившись гнетущей тишиной. Он подошел ближе. Шон. Вожак. Его взгляд скользнул по Адриану, потом задержался на Элиане.

– Я Шон, – его голос был низким, как гул земли, но лишенным немедленной агрессии. – А вы кто?

Адриан усмехнулся, коротко, презрительно. Звук был похож на скрежет камней.

– А ваши предки сказания не передают потомству? – его голос резал тишину. – Я Адриан. Тот самый, что кровью вашего предка скрепил договор. Который вы нарушили!

По лицам окружающих оборотней пробежала волна. Не страх, но глубокое, почтительное знание. Шелест, как от ветра в листве: "Старый Владыка... Тот самый..." Они знали. Знание это было выжжено в их родовой памяти.

Шон кивнул, признавая имя. Его взгляд перешел на Элиану, стал жестче, холоднее.

– А это... та самая. С крыльями. Которая убила моего сына. И еще одного из моих. – В его голосе зазвучала боль, сдержанная, но острая.

Элиана шагнула вперед, не дав Адриану ответить. Ее голос звучал четко, без тени страха или раскаяния:

– Тебе жалко сына своего? Понимаю. Я мать. Но не сожалею. Твой сын украл моего. Украл и нес его тому, кто собирался убить. К Маэлколму. Твоему союзнику?

Шон нахмурился, искреннее удивление мелькнуло в его глазах.

– Маэлколм? Его посланник был тут. Сулил золотые горы, власть. Я его послал. У нас был договор с вампирами. Мы не хотели его нарушать.

– А твой сын нарушил! – парировала Элиана. – Что ему пообещал Маэлколм – не знаю. Но он прилетел в Австралию, ворвался в мой дом с вампирами-предателями и украл моего ребенка! Маэлколм собирался убить Алекса, потому что тот был... угрозой его власти.

– Почему? – спросил Шон, его взгляд стал пристальным. – Почему тот, кто правил миром испугался мальчишку?

Элиана встретила его взгляд.

– Потому что Алекс – сын Дамьена. Первородного. И его существование означало, что власть Маэлколма – призрак. Он лишился ее в глазах клана и пошел на этот отчаянный шаг. Украсть наследника Тьмы.

Среди оборотней поднялся шепот, густой, удивленный. "Сын Первородного... Наследник..."

Адриан наблюдал за Элианой – ее прямотой, ее силой перед лицом стаи. Восхищение, холодное и нежеланное, кольнуло его где-то глубоко. "Права ты была, что сама справишься... Но мне спокойно, когда я рядом."

Шон вздохнул, тяжело. Горечь и принятие смешались на его лице.

– Знаю теперь. Майк... сам виноват. Позволил ослепить себя посулам старого змея. – Он посмотрел на Элиану. – Что вы хотите?

– Подписать снова договор. О мире. О границах. Как было. На вечные времена, – четко сказала Элиана.

– Хорошо, – кивнул Шон. – Мы обсудим условия...

– И что?! – рык разорвал тишину. Джон, младший брат убитого Майка, выступил вперед. Его лицо исказила ярость, глаза пылали желтым огнем. – Ты так просто отпустишь их?! Эта кровососка убила Майка!

Он принял облик – оборотня, клыки обнажились, когти выросли, шерсть встала дыбом на шее. Он сделал выпад в сторону Элианы.

– Давай я отгрызу ей голову! Разорву, как тех двух!

Шон бросился между ними, рыча:

– Джон! Остынь! Сейчас же!

Но Джон не слушал. Его взгляд был прикован к Элиане, полный смертельной ненависти. В этот момент Адриан двинулся. Не рывком, а с роковой неспешностью. Он встал прямо перед Элианой, полностью заслонив ее своим телом. Его собственный рык прокатился по поляне – низкий, вибрирующий, наполненный древней, нечеловеческой силой и абсолютной готовностью к убийству. Он не менялся, не обнажал клыки специально – они и так были видны в оскале. Но энергия, исходившая от него, была осязаемой, давящей. Оборотни отшатнулись, рычание стихло, сменившись тихим скулением. Они знали. Знали, что Адриан мог разорвать Джона в клочья раньше, чем тот сделает следующий шаг. И сделал бы это, не моргнув глазом.

Шон воспользовался замешательством. Он взревел, обрушивая всю свою альфовскую мощь на сына:

– ДЖОН! УЙДИ! СЕЙЧАС ЖЕ! ИЛИ ТЕБЯ ВЫШИБУТ ИЗ СТАИ!

Джон замер. Ярость в его глазах боролась со страхом перед вожаком. Он тяжело дышал, слюна капала с клыков. Потом, с глухим, униженным рыком, он развернулся и, не оглядываясь, побрел прочь, вглубь леса. Угроза миновала. Но осадок и напряжение остались, густые, как смола. Переговоры о мире только начались, и цена его уже была пролита кровью.

Подписание прошло в гнетущей тишине длинного дома, пахнущего смолой, шерстью и старым деревом. Элиана и Шон скрепили древним ритуалом (каплей крови на пергамент) обновленный договор – те же границы, тот же вечный нейтралитет, но теперь отягощенный кровью Майка.

Адриан стоял чуть поодаль, наблюдая. Его взгляд, непроницаемый для остальных, скользил по Элиане – по точности ее жестов, по непоколебимой прямоте в глазах, по силе, исходившей от ее хрупкой на вид фигуры. Он отмечал про себя ее волю, достойную первых владык Тьмы. Куда девалась та напуганная смертная? Перед ним была королева. И он не заметил, как яд ненависти в его душе начал кристаллизоваться во что-то иное. Интерес? Уважение? Нечто более глубокое и опасное, отчего внутри что-то сжималось и трепетало одновременно.

Они шли обратно к внедорожнику по узкой тропе, Шон провожал их. Напряжение висело в воздухе, но уже без открытой угрозы. У машины они остановились. Шон тяжело вздохнул, его взгляд был усталым:

– Обещаю присмирить своих волков. Вампиров на вашей земле больше не тронут. – Он посмотрел на Элиану. – Спасибо. За... ясность.

Элиана кивнула, в ее глазах мелькнула искренняя тень сожаления:

– И мне жаль... Что пришлось так. С твоим сыном.

Шон махнул рукой, стараясь казаться твердым:

– Забудем. Начнем с чистого...

РЫК! Дикий, яростный, полный боли и предательства! Из чащи справа выпрыгнул оборотень – тот самый Джон! Он прыгнул с нечеловеческой яростью, минуя оцепеневшего Шона, целясь в Элиану! Она от неожиданности, расстерянно пригнулась, и его когтистые лапы впились в перепонку крыла с ужасающим хрустом рвущейся плоти!

Адриан побледнел. Ее крик – пронзительный, полный неожиданной агонии – врезался в его сознание острее любого лезвия. Страх – первородный, дикий, совершенно новый для него – схватил его за горло. Страх за нее! Мгновенно. Без мысли, без раздумий, он ринулся!

Сила его ярости была сокрушительной. Он вырвал Джона от крыла Элианы с хлюпающим звуком, швырнул его на землю и впился ему в горло мертвой хваткой, готовый разорвать трахею, вырвать позвоночник! Джон заскулил, захлебываясь, глаза полные животного ужаса.

– НЕ УБИВАЙ ЕГО! – закричал Шон, бросаясь вперед, рыча от отчаяния. – Прошу! Я сам накажу! Адриан, пожалуйста, пощади!

Адриан замер. Его глаза пылали адом, руки дрожали от напряжения убийства. Он взглянул на Элиану, согнувшуюся от боли, на кровь, алеющую на черном оперении, на ее бледное от шока лицо. Потом – на скулящего под ним Джона. С глухим рычанием отвращения он отшвырнул оборотня прочь, как мешок с мусором. Тот ударился о ствол сосны с хрустом, взвыл и, хромая, пополз в чащу.

Адриан даже не взглянул на Шона. Он подбежал к Элиане, подхватил ее на руки – легкую, дрожащую – и положил на заднее сиденье внедорожника. Шон бросился к машине:

– Извините! Я...

– Держи своих псов подальше от нее! – прошипел Адриан, его голос был тихим, но полным такой смертоносной угрозы, что Шон отшатнулся. Адриан захлопнул дверь с грохотом. – Поехали! – рыкнул он водителю. Машина рванула с места, поднимая тучи пыли.

Внутри Элиана плакала тихо, сдавленно, скуля от боли. Кровь сочилась из рваной раны на крыле, пачкая сиденье. Адриан осторожно, с неожиданной нежностью, дотронулся до края раны. Она вскрикнула, вздрогнув.

– Больно? – спросил он, и в его голосе была не привычная холодность, а что-то новое – тревога, вина.

– Да, – прошептала она, зажмурившись. – Там... там еще после той схватки с оборотнем... не зажило до конца. Укусил... туда же. Их слюна... как яд... разъедает...

В этот момент внутри Адриана рухнуло всё. Окончательно и бесповоротно. Стена ледяной ненависти, которую он выстраивал веками, рассыпалась в прах. На ее место хлынуло что-то незнакомое, мощное и пугающее. Чувство, от которого сжималось сердце и трепетали руки. Забота? Тревога? Нечто большее? Оно пугало его своей новизной и силой, но одновременно приносило странное, глубокое спокойствие – как будто он наконец нашел то, что искал, даже не зная, что искал. Он проклинал себя за то, что не уберег ее, не предотвратил атаку. Его ярость к Джону и к самому себе была беспощадной.

Он медленно протянул руку. Не к ране, а к ее лицу. Пальцы коснулись мокрой от слез пряди волос, прилипшей к щеке. Осторожно, почти неуверенно, он убрал ее за ухо. Его прикосновение было ледяным, мертвецки холодным, но оно обожгло Элиану как пламя. Она раскрыла глаза, удивленно, испуганно глядя на него.

Адриан не отвел взгляда. Он развернулся к ней, осторожно, обращаясь как с драгоценностью, приподнял ее голову и положил себе на плечо. Потом его рука легко легла ей на голову, пальцы начали медленно гладить волосы, сбивая листья и пыль леса.

– Не плачь, – прошептал он, и его голос звучал неузнаваемо тихо, почти ласково. – Заживет. Все. Завтра... и следа не останется.

Элиана замерла. Шок, недоверие, чувство вины перед Дамьеном бушевали в ней. "Предательница!" – кричал внутренний голос. "Как ты можешь? В объятия его брата?!" Но тело ее, измученное болью, страхом и одиночеством последних лет, отказалось слушать разум. Расслабление, теплое и неодолимое, разлилось по жилам вместе с холодом его прикосновений. Эта поддержка, эта неожиданная нежность были так нужны! Она не смогла оттолкнуть его. Не смогла даже пошевелиться. Она просто закрыла глаза, прижавшись щекой к холодной ткани его куртки, и дала волю тихим слезам – уже не от боли, а от смеси облегчения, стыда и непонятной благодарности.

Так они и ехали до аэропорта – молча. Она – прижавшись к его плечу, он – гладя ее волосы, оба погруженные в собственный вихрь противоречивых, сокрушительных чувств, которым не было названия, но которые навсегда связали их сильнее любого договора или проклятия. Ночь за окном казалась теперь не враждебной тьмой, а укрывающим пологом, под которым рождалось что-то новое и хрупкое. Самолет ждал, чтобы унести их обратно, но обратного пути к прежней ненависти уже не было. Только дорога вперед, в неизвестность, где тьма и свет переплелись в одной судьбе.

Самолет стоял на краю освещенной полосы, серебристый корпус мерцая в ночи. Адриан вынес Элиану из машины на руках, не обращая внимания на ее слабый протестующий шепот. Договор он сунул во внутренний карман куртки одним резким движением – документ был важен, но сейчас его мысли были заняты другим. Он чувствовал, как она дрожит от боли и шока, как ее крыло горячим пятном прижимается к его груди. Ему было плевать на приличия или мнение пилота, который замер у трапа.

Он внес ее в салон, прошел мимо изумленного стюарда, и вместо того чтобы усадить на соседнее кресло, сел сам. И усадил ее к себе на колени, как драгоценную, хрупкую ношу. Она не сопротивлялась, слишком обессиленная болью и эмоциональной бурей. Его руки, обычно такие жесткие и холодные, обвили ее, одна легла на спину, избегая раненого крыла, другая поднялась к ее лицу.

Пальцы Адриана, холодные, как мрамор, коснулись ее щеки, смахнули слезинку, убрали спутанные волосы, прилипшие ко лбу и вискам. Его движения были непривычно нежными, исследующими. Элиана подняла на него глаза. В его взгляде, обычно таком бездонном и ледяном, бушевали те же чувства, что и в ней: вина, острая и режущая – предательство Дамьена. Стыд – за эту внезапную, непреодолимую близость. Сомнение – куда это ведет? Но сильнее всего была тяга, глубокая, первобытная, сметающая все преграды. Они не могли противиться. Это было сильнее их воли, сильнее памяти, сильнее самой смерти.

В Элиане эта близость разожгла чувство, которое она потеряла с уходом Дамьена – защищенность, принадлежность, страстную связь. Но теперь оно вспыхнуло с удвоенной силой, окрашенное новой, опасной глубиной.

В Адриане же, впервые за все его семьсот лет, разгорался настоящий огонь любви. Не холодная страсть, не одержимость, а что-то теплое, живое, пугающее и невероятно желанное. Слова Айсы – "она твое предназначение" – которые тогда вызвали лишь отвращение и гнев, теперь отозвались внутри чистым, радостным эхом. Да. Это так. И я счастлив, что это так.

Он наклонился. Она не отстранилась. Их губы встретились. Поцелуй был не робким, а глубоким, жаждущим, полным обретенной правды. Это был поцелуй заблудших, нашедших друг друга через тьму и ненависть. Она не вырвалась, наоборот, прижалась сильнее, ответив на его страсть всей накопившейся тоской и надеждой. Мир сузился до точки их соприкосновения, до биения двух сердец – стучавших в унисон против всех законов природы.

В салоне стояла тишина, нарушаемая только гулом систем самолета.

– Это тогда, ты был? – прошептала Элиана, ее голос был хриплым от слез и поцелуя. Она смотрела ему в глаза, в эти бездонные озера, где теперь плескалось столько нового. – В кабинете? Когда я... плакала? Я чувствовала... этот запах. Жасмин и сандал. – Она уткнулась лицом в его шею, вдохнула глубже, наполняя легкие его уникальным, древним ароматом – смесью жасмина и сандала, – Мой любимый запах...

Адриан тихо рассмеялся, звук был низким, теплым, непривычным.

– Да, – признался он, его рука снова зарылась в ее волосы, прижимая ближе. – Явился домой... впервые за долгие годы. И увидел тебя. Ты цеплялась за меня. Перепутала с Дамьеном. Прижалась... – Он снова усмехнулся, но теперь в усмешке не было злобы, а лишь легкое, почти нежное недоумение. – Я удивился такой... наглости. Полукровка, плачущая на плече Владыки Тьмы. И не испугалась. Ни капли.

Он замолчал, его взгляд стал задумчивым. Тогда это казалось дерзостью, осквернением. Теперь... теперь это было началом. Началом пути к этому моменту, к этому поцелую, к этой невероятной, пугающей и прекрасной правде, что связала их навеки. Самолет вздрогнул, готовясь к взлету, унося их прочь от леса и боли, в новую, неизведанную ночь, где будущее – наконец-то их общее. Элиана не отпускала его, а он держал ее так, словно она была самым ценным сокровищем во всех его долгих веках.