Любовь как приговор

Глава 31. Разрушенный алтарь гнева

Гостиная замка. Теплый, трепещущий свет огня в огромном камине боролся с вечерними сумерками, затягивающими высокие окна. Воздух был напоен ароматом старых книг, воска и едва уловимым медным запахом бордовой жидкости в хрустальных бокалах. Элиана, Айса и Мариус сидели на массивном кожаном диване, полукругом обращенном к очагу. Тени от пламени плясали на их сосредоточенных лицах. Алекс сидел прямо на медвежьей шкуре перед камином, увлеченно что-то рисуя цветными мелками на большом листе бумаги, его спина была обращена к взрослым, маленькая фигурка казалась островком безмятежности в море напряженной тишины.

Мариус отпил из своего бокала, поставил его со звоном на низкий столик из черного дерева. Его голос, обычно ровный, сейчас звучал как скрежет камня:

– Элиана. Пришли новости. С севера. Из канадских владений. Двое наших. Разорваны. Не просто убиты. Растерзаны. Звери. Следы... – он сделал паузу, его стальные глаза встретились с ее горящим взглядом, – следы когтей и клыков. Оборотни. Слухи правдивы. Война уже началась.

Элиана не дрогнула. Она медленно допила содержимое своего бокала, поставила его рядом с бокалом Мариуса. В ее глазах не было страха, только холодная, отточенная сталь решения.

– Значит, так, – произнесла она четко, поднимаясь. Ее силуэт в простом черном платье казался монолитным на фоне огня. – Я поеду туда. Лично. Нам нужен не просто ответ. Нам нужен новый договор. Или... – она не договорила, но в тишине повисло невысказанное "или их конец".

Мариус вскочил мгновенно, как пружина.

– Я поеду с тобой. Ты не можешь одна...

– Нет! – ее голос прозвучал резко, как удар кнута, перебив его. Она повернулась к нему, и в ее взгляде была не просто власть, а материнская непреклонность. – Ты останешься. С Алексом. Здесь.

Она сделала шаг к центру комнаты, ее взгляд скользнул по мирно рисующему сыну, потом вернулся к Мариусу, впиваясь в него.

– Если вдруг... – голос ее дрогнул, лишь на миг, выдав глубину страха, – если вдруг со мной что-то случится. Если я не вернусь. Ты и Айса. Вы должны его защитить. Вы – единственные, кому я могу доверить его жизнь безоговорочно.

Мариус сжал кулаки. Его лицо исказила внутренняя борьба – долг воина рвался в бой, но приказ, данный с такой леденящей серьезностью, приковывал его к месту.

– Но... – начал он, протестуя против невозможности бросить ее одну в пасть к врагам.

Элиана резко махнула рукой, отрезая все возражения. Ее взгляд стал ледяным, презрительным, когда она кивнула в сторону двери, за которой несли незримую вахту охранники-вампиры.

– Или ты думаешь, они... – язвительное ударение на слове, – ...будут его защищать? Нет, Мариус. Им их собственная вечная жизнь дороже. При первой же реальной угрозе, при первом же намеке на то, что власть может смениться... они переметнутся. Как переметнулись к Маэлколму. Как могут переметнуться к кому угодно сильнее. Я должна быть уверена. Уверена на крови и костях. Что он здесь, в этих стенах, в безопасности. И эта уверенность – ты. И Айса.

Она замолчала. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев и скрипом мелка Алекса по бумаге. Айса не произнесла ни слова, лишь смотрела на Элиану своими древними желтыми глазами. В них читалось понимание, тяжесть принятой ноши и безмолвная клятва. Мариус стоял, как изваяние, его плечи напряжены, челюсти сжаты. Он ненавидел этот приказ. Ненавидел бессилие. Но доверие Элианы и угроза Алексу были сильнее. Он медленно, как бы превозмогая себя, кивнул. Один раз. Резко.

– Хорошо, – выдохнул он, – Он будет в безопасности. Пока я дышу.

Элиана взглянула на него, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность, быстро сменяющееся привычной твердостью. Она повернулась к окну, где уже вовсю хозяйничала ночь. Путь на север, к логову оборотней и новой войне, был открыт. А позади, в тепле огня, оставалось самое дорогое, ради чего она шла на эту жертву.

***

Рев турбин частного самолета заглушал тишину салона. Элиана сидела в глубоком кожаном кресле, пытаясь сосредоточиться на пожелтевших страницах дневника Дамьена. Слова расплывались перед глазами. Канада. Оборотни. Война. Она перебирала аргументы, тактику, возможные ловушки. Самолет уже рулил на взлетную полосу, когда...

Знакомый запах. Не просто знакомый – любимый. Жасмин, сандал и что-то неуловимо его. Она вздрогнула, сердце бешено заколотилось, прежде чем разум успел осознать. Адриан уже сидел напротив нее, в кресле, которое секунду назад было пустым. Бесшумный, как тень, возникший из воздуха. Его темная одежда сливалась с кожей кресла, только лицо, бледное и резкое, выделялось в полумраке салона.

Элиана вскочила, инстинктивно. Дневник со стуком упал на пол. Глаза, широко распахнутые, с невысказанной надеждой и ужасом, впились в него.

– Дамьен... – прошептала она, имя сорвалось с губ само собой, обжигая горькой сладостью воспоминаний.

Он не шелохнулся. Его взгляд был ледяным шквалом.

– О нет, полукровка. – Голос низкий, как скрежет камней. – Ты его убила.

Боль от его слов была острее любого клинка. Она сглотнула ком в горле.

– Не убивала, – выдохнула она, но в ее голосе не было прежней уверенности. Только усталость и горечь.

– Если бы не ты, сейчас он был бы жив.

Его слова висели в воздухе тяжелым, неоспоримым приговором.

Она медленно опустилась обратно в кресло. Словно под тяжестью этой истины. Он был прав. Страшно прав. Это она, своей смертной жизнью, своей навязчивой любовью, подставляла ему шею. Манила в мир, где он был уязвим. Если бы она была умнее, сильнее, осторожнее... Дамьен был бы жив. Эта мысль, озвученная его ненавистным голосом, пронзила ее насквозь. Она чувствовала его взгляд на себе – тяжелый, изучающий, полный презрения и... чего-то еще, чего она не могла понять.

Она заставила себя поднять глаза. Встретиться с ним. Знакомые до боли черты. Те же высокие скулы, тот же разрез губ, те же глубины в глазах, что и у Дамьена. Как две капли воды. Сердце сжалось. Поймала себя на дикой, невозможной мысли: ей хотелось протянуть руку, коснуться его щеки, провести пальцами по его волосам. Убедиться, что он реален. Что это не мираж горя и одиночества. Он отвел взгляд в иллюминатор. В темноту ночи и огни аэродрома.

– Я лечу с тобой, – произнес он ровно, без интонаций, глядя в никуда.

Элиана аж подпрыгнула внутри.

– Со мной? – Голос ее дрогнул от неожиданности. – Не нуждаюсь в телохранителе, Адриан.

Он усмехнулся, коротко, беззвучно, все так же глядя в окно. Усмешка была горькой и бесконечно усталой.

– Бесстрашная. Это глупо.

Ярость вспыхнула в ней, смешавшись с обидой.

– Я справлюсь! – выпалила она, стараясь звучать твердо. – Мне твоя помощь не нужна!

Он наконец повернул к ней голову. Его взгляд пронзил ее насквозь.

– Сомневаюсь.

Пауза.

– Хочешь вернуться к сыну?

Вопрос ударил, как пощечина. Алекс. Единственный свет в ее вечной ночи.

– Что за внезапная благосклонность? – спросила она с вызовом, пряча страх за ширмой сарказма. – Я думала, ты хочешь покончить с нами.

Его глаза вспыхнули алым.

– Так и есть. Я хочу. Сам! – Он отчеканил каждое слово. – А не эти псы. Они не заберут у меня этого права.

Но внутри... Внутри бушевал хаос. Слова Айсы, как навязчивый гул: "Она твое предназначение..." И эта дрожь в руках, когда он представил ее одну, идущую в логово тех зверей. Нет. Он не мог этого допустить. Не мог. Даже если ненавидел ее до дрожи. Даже если мечтал разорвать своими руками. Нет.

Рев двигателей нарастал. Самолет разгонялся по полосе. Перегрузка вдавила их в кресла.

Адриан снова посмотрел в иллюминатор, на мелькающие за стеклом огни. Голос его был тише рева турбин, но Элиана услышала каждое слово четко:

– Поздно уже. – Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, будто устал. – Я остаюсь.

И эти два слова прозвучали как приговор, как начало чего-то необратимого. Путь на север теперь вел не только к оборотням и войне. Он вел их двоих – полукровку, несущую свет, и Владыку Тьмы, пожираемого ненавистью и странным долгом – в самую гущу бури, где судьба, наконец, должна была свершиться. Самолет оторвался от земли, унося их в ночь и неопределенность. Адриан не открывал глаз. Элиана не сводила с него взгляда. Между ними висела тишина, гуще и тяжелее любого океана.

Элиана, стараясь скрыть дрожь в руках, подняла дневник Дамьена со стола. Она углубилась в пожелтевшие страницы, лихорадочно ища хоть намек, хоть зацепку о слабостях оборотней, о логике их вожаков. Но буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл.

Адриан напротив поднял хрустальный бокал с густой, бордовой жидкостью. Он не пил. Он смотрел. Сквозь красную тьму напитка, сквозь отражение огней в иллюминаторе, его взгляд – неподвижный, тяжелый – был прикован к Элиане.

Его мысли бушевали, как шторм в запертой бухте. Ненависть клокотала в нём, чёрная и едкая. Полукровка. Убийца. Она отняла у него брата. Отняла смысл веков, оставив лишь пустоту, где раньше билось их общее бессмертие. Её свет был чумой, разъедающей саму суть их мира, и она не заслуживала ничего, кроме мучений и вечного забвения.

Ярость вспыхивала, обжигая изнутри. Её скорбь — ложь, солёная вода на ране, которую она сама нанесла.

Но затем — острое, нежеланное сомнение, впивающееся, как заноза. Айса говорила о «предназначении»... Глупость? Или... почему тогда дрожали его руки? Почему мысль о ней в клыках тех тварей резала глубже, чем клинок? Это слабость. Предательство памяти Дамьена. Она должна умереть. Но... не их клыками. Не их когтями. Только он имел право оборвать её нить.

Холодный анализ, отточенный веками, прорезал ярость. Она уязвима. Сильна духом, но ранена. Устала. Боится — не за себя, а за дитя. Этот страх можно было бы использовать... но нет. Она станет опаснее, если загнать её в угол.

И самое мучительное — непонимание. Почему она смотрит на него так? В её глазах было не только отражение страха. Что-то ещё. И это ощущалось как осквернение.

Шторм в его душе не утихал. Но снаружи он оставался неподвижным — тенью, застывшей во тьме, готовой в любой миг обрушиться на врага.

Его взгляд, скользнув вниз, зацепился за потрепанный кожаный корешок фолианта в руках Элианы.

– Что читаешь? – спросил он голосом, лишенным интонаций, но в тишине салона прозвучавшим громко.

Элиана вздрогнула, отрываясь от страниц.

– Дневник Дамьена, – тихо ответила она.

Адриан замер. Ледяное спокойствие сменилось кратким шоком, затем – вспышкой гнева.

– Дневник? – переспросил он, каждое слово – осколок льда. – Он никому не позволял его читать. Никому. Откуда он у тебя?

Она не отвела взгляд, встречая его ярость усталой прямотой:

– Забрала. Из дома. Там, где он жил... последние годы. Перед тем, как... – голос сорвался.

Адриан молчал секунду. И в его голосе впервые прорвалась не только ненависть, но и нечто другое – голод к правде, к последним мгновениям брата:

– Расскажи. Как это... произошло. Его смерть.

Элиана сжала страницы так, что кожа побелела. Она закрыла глаза, собравшись с силами, и начала говорить. Тихо. Монотонно. Без прикрас. О их встрече. О свадьбе. О ритуале. О мгновении слабости, когда его щит дрогнул. О ее поисках Дамьена. О его последнем взгляде – на нее – полном любви и... покоя. Она говорила, и слезы – тихие, горькие – текли по ее щеке, падая на кожаную обложку дневника.

Адриан сидел неподвижно, как изваяние тьмы. Лицо – маска ледяной ярости, но в глазах – бурлила бездна скорби и невыносимой боли. Когда она замолчала, повисла тишина, еще более невыносимая, чем до этого. Потом он резко дернулся. Бокал с остатками бордовой жидкости вылетел из его руки, разбившись о стенку салона с громким, дребезжащим звоном. Темная жидкость брызнула на бежевый ковер.

Стюард мгновенно материализовался из передней части, испуганный и растерянный. Он замер, оценивая напряжение, витавшее в воздухе, потом торопливо принялся собирать осколки, стараясь не дышать.

Элиана, с еще влажными глазами, протянула дневник Адриану, раскрытый на определенной странице. Ее палец дрожал, указывая на строчки.

– Вот. Тут. Про тебя. Он писал...

Адриан медленно, словно боясь ожога, взял фолиант. Его взгляд упал на аккуратный, узнаваемый почерк брата. Он читал о том, как Дамьен, узнав, что Адриан пропал, бросил свои поиски смерти. Бросил навязчивую идею, которая пожирала его годами. Вместо этого – более пятидесяти лет он искал. Искал Адриана. Рассылал гонцов, ворошил архивы, шел по самым темным тропам мира, вынюхивая след. Искал отчаянно, яростно, с той же страстью, с которой раньше искал конца.

Адриан замер. Весь. Дыхание застряло в горле. Мир сузился до этих строчек. "Он... искал меня? Пятьдесят лет? Бросил ради меня... свою навязчивую идею?" Всё его мироощущение дало трещину. Он думал, что брат бросил его, забыл, погрузившись в свою агонию и новую любовь. Думал, что стал ненужным. А Дамьен... Дамьен бросил всё ради него!

Потом Дамьен написал: «Адриан не хочет, чтобы его нашли». И только тогда, с тяжелым сердцем, он оставил поиски.

Адриан внутри взорвался. «Глупый! Я был глупый, как ребенок! Какой-то сопляк, обидевшийся на брата!» Он обвинял Дамьена в предательстве, а сам совершил куда большее – украл у брата возможность объясниться, украл годы, которые могли быть прожиты вместе. «Он имел право! Право искать свою смерть! Право распорядиться своей жизнью, как хотел! А я... Я из-за своих чертовых амбиций, своей гордыни... даже не попрощался с ним! Не сказал... ничего!» Его кулаки сжались так, что когти впились в ладони, выступая капельки темной крови. Стыд, горечь и невыносимое раскаяние затопили его, глубже и больнее, чем любая ненависть.

Остальной полет прошел в гробовой тишине, еще более напряженной, чем до этого. Элиана не смела шелохнуться, чувствуя бурю, бушующую в сидящем напротив Владыке Тьмы. Адриан сидел, уставившись в одну точку, его лицо было непроницаемым, но энергия, исходящая от него, была как раскаленное лезвие. Между ними лежал дневник – немой свидетель любви брата, ставший мостом через пропасть ненависти и причиной новой, еще более сокрушительной агонии. Самолет несся в ночь, к войне, а в его салоне разыгрывалась своя, невидимая битва за прошлое и, возможно, за будущее.