Любовь как приговор

Глава 6. Шаг в вечность

Лифт на верхний этаж двигался бесшумно. Элиана прислонилась к зеркальной стене. Дамьен стоял рядом, его рука на ее талии. Дверь люкса открылась перед ними. В руках она сжимала дорожную сумку – скромный символ ее бегства из старой жизни.

В гостиной, залитой мягким светом, стоял Мариус. На столе перед ним лежали аккуратные папки с фамильным гербом – отчеты, сводки, дела из мира, пока чужого для Элианы. Его ледяные голубые глаза скользнули с сумки на лицо Дамьена.

Дамьен опередил его. Легкое прикосновение к плечу Элианы, голос теплый, нежный.

– Иди переоденься, милая. Я на девять заказал столик внизу, в ресторане у фонтанов.

Она взглянула на часы, улыбнулась, сбрасывая остатки напряжения:

– Хорошо. Успею даже душ принять.

Ее взгляд мельком скользнул по Мариусу и бумагам. Она направилась в спальню, сумку поставила у кровати.

Как только дверь в ванную прикрылась, а из-за нее донесся нарастающий гул воды, маска спала. Лед снова сковал черты Дамьена. Он повернулся к Мариусу, который уже стоял в ожидании, его поза была безупречно нейтральной, но взгляд – острым.

Дамьен сделал шаг ближе, его шепот был тише шума воды.

– Развод. Максимальное ускорение. Все каналы, все ресурсы. К нашему приезду домой ее фамилия должна быть чистой. Как стекло. Ни единой пылинки его влияния. Ни одного напоминания. Сотри все.

Слово «домой» прозвучало как приговор прошлому и декларация нового статуса.

Мариус кивнул, один раз, четко. Информация была усвоена, план действий ясен.

– Юрист уже в работе. Официальные документы будут готовы через 48 часов. Все финансовые привязки… разорваны и аннулированы.

Никаких лишних вопросов о «нем». Исчезновение должно быть юридически безупречным и финансово необратимым. Без крови. Только холодная эффективность и власть денег.

– Хорошо, – Дамьен бросил взгляд на дверь ванной. Шум воды был их ширмой.

Мариус не уходил. Он стоял, его безупречная выдержка лишь подчеркивала важность вопроса, который он задал тише, чем шелест страницы:

– Наши поиски, господин? Они… завершены? Вы нашли "то", что искали?»

Пророчество. Смерть. Спасение рода. Весь смысл их трехсотлетних скитаний висел в этих словах.

Дамьен замер. Его золотые глаза, только что такие твердые, утратили фокус. Он смотрел сквозь роскошь номера, сквозь века, на тысячи лиц, мелькнувших в его бесконечности. На тех, чьи жизни он видел от рассвета до заката. На вечную боль потери.

– Не знаю, Мариус, – ответил он, и в его голосе прозвучала непривычная, почти человеческая усталость. – Не знаю, Она ли это… из пророчества. Но…

Он повернулся лицом к двери ванной, за которой булькала вода и была Элиана. В его взгляде вспыхнуло нечто новое – не жажда конца, а жажда продолжения.

– …но на ближайшие лет пятьдесят… поиски прекращены. Окончательно.

Он замолчал. Мысль, дикая и соблазнительная, пронзила его сознание: «А может… ее? Превратить? Дать Вечность… вместе?» Представил Элиану-вампиршу – те же янтарные глаза, но лишенные живого тепла, горящие холодным вампирским огнем. Тот же смех, но лишенный солнечной дрожи.

Дрожь пробежала по его спине. Нет. Это была бы не она. Это была бы пародия, пойманная в ловушку его проклятого бессмертия. Цена вечности рядом – ее человечность, ее солнце, сама ее жизнь, которую он начал ценить больше, чем свою собственную вечность.

– Распоряжения будут выполнены незамедлительно, господин, – произнес Мариус. Он склонился в почтительном, бесшумном поклоне и вышел, растворившись за дверью.

Дамьен остался один. Шум воды из ванной казался громче. Гул города за окном – назойливее. Он подошел к окну, глядя на вечерние огни, но видел не их. Он видел хрупкий силуэт за матовым стеклом, слышал смутный плеск воды. Он везет ее домой. В мир древней крови, интриг и вечной ночи. И самая большая опасность для нее теперь – не ее прошлое, а его собственный мир. И его собственная, неутоленная жажда вечности с ней.

Мысль о пророчестве не давала покоя, но рядом с ней она казалась призрачной. Реальностью было только тиканье часов, отсчитывающих минуты до ужина у фонтанов, и тяжелый камень сомнения на его древнем сердце.

Они спустились в скрытый внутренний дворик, куда вела отдельная лестница. Дамьен вел Элиану рукой под локоть, чувствуя легкую дрожь в ее пальцах. Она была в простом, но элегантном платье цвета темной лаванды. Выглядела хрупкой и немного потерянной среди этой подавляющей роскоши.

Дворик был волшебством. Небольшой, утопающий в тропических растениях, он вращался вокруг главного чуда – фонтана. Не помпезного, а изысканного.

Центральная стела из черного мрамора, по которой стекали тонкие струйки воды, как слезы, собирающиеся в круглый бассейн внизу. Вода подсвечивалась изнутри мягким синим светом, который отражался в тысячах брызг и в глазах Элианы, когда она их увидела. «Фонтан Слез» – прошептала она прочитанное где-то название.

– Наши места, – тихо сказал Дамьен, направляя ее к столику у самой воды. Не «лучшие в зале», а уединенные, скрытые высокими пальмами в кадках. Шум города сюда не долетал, только шелест листьев, плеск воды и тихая, меланхоличная живая музыка – виолончель соло.

Официант появился как тень. Дамьен заказал для нее – томленую телятину с трюфельным пюре, легкое белое вино из виноградников, которые он помнил молодыми лозами. Для себя – минеральную воду с лаймом и вид на ее лицо, озаренное синим светом фонтана.

Первые минуты были тихими. Она ковыряла вилкой, смотрела на воду, на свои отраженные в бассейне ноги. Дамьен не торопил. Он наблюдал, как синий свет играет в ее янтарных глазах, превращая их в бездонные аквамариновые озера. Как она осторожно пробует вино, и легкая дрожь в руке постепенно утихает.

– Спасибо, – сказала она вдруг, не поднимая глаз от тарелки. – За… все это. И за фонтан. Он… грустный, но красивый. Как будто плачет, но не от боли.

– От очищения, – поправил он мягко, протянув руку через стол. Его пальцы коснулись ее руки. Холодные, но твердые. – Вода всегда смывает старое. Оставляет чистое.

Она накрыла его руку своей, тепло встретилось с прохладой. Маленькая улыбка тронула ее губы.

Разговор оживился. Они говорили о пустяках – о вкусе еды, о музыканте, о форме облаков. Он рассказывал истории о городах, которые видел столетия назад, но переложенные на язык «деловых поездок» и «семейных архивов». Она слушала, завороженная, ее страх постепенно таял, как сахар в вине. Смеялась его сухим шуткам. В ее глазах снова зажегся тот самый огонь жизни, который он увидел в парке.

Когда подали десерт – изящную конструкцию из шоколада и ягод – в дворик, к соседнему столику, вошла группа. Богатые, громкие, привыкшие быть центром внимания. Их смех, резкий и пустой, врезался в тишину их уединения. Элиана вздрогнула, съежилась. Ее рука непроизвольно сжала его пальцы.

Дамьен не изменился внешне. Но его золотые глаза, мгновение назад теплые, стали ледяными. Он не повернул головы. Просто поднял взгляд и встретился глазами с Мариусом, который, как тень, стоял у входа в дворик, сливаясь с пальмами. Ни слова. Ни жеста. Просто взгляд.

Через три минуты глава шумной компании получил «срочный звонок». Еще через две – вся группа, извиняясь шепотом, покинула дворик, унося с собой громкий смех. Тишина и плеск фонтана вернулись. Элиана выдохнула.

Они допивали кофе, когда музыка сменилась на что-то еще более тихое, мечтательное. Синий свет фонтана стал глубже, таинственнее.

– Пора? – спросила она, но в голосе слышалось сожаление.

– Еще минуту, – попросил он.

Встал, обошел столик, помог ей подняться. Подвел к самому краю бассейна с фонтаном. Вода стекала по черному мрамору, как чернильные слезы, собираясь в сияющую синеву внизу.

Он стоял сзади, обняв ее за плечи. Ее голова слегка откинулась ему на грудь.

– Слезы смыли старое, – прошептал он ей в волосы, вдыхая запах кокоса и чистоты. – Теперь только чистота. И свет.

Он имел в виду не фонтан. Он имел в виду ее. Ее жизнь. Их будущее. Этот вечер стал лишь первым шагом в их новом, бесконечном "сейчас".

И следующие дни подхватили эту нить легкости и открытий: вот они уже встречают рассвет на крыше, вот он ведет ее в тенистый сад, известный лишь ветру и векам. Они завтракали на крыше небоскреба, встречая рассвет, когда город еще спал. Он показывал ей секретные уголки, известные лишь тем, кто жил веками – скрытые сады, мастерские старых ремесленников, винтажные лавки, где он покупал ей безделушки, заставлявшие ее глаза светиться.

Она смеялась. Искренне, легко. Этот звук стал для Дамьена драгоценнее любой музыки эпох. Однажды, наблюдая, как он с невозмутимым видом торгуется за старинную брошь из лунного камня, она вдруг улыбнулась:

– Знаешь, это немного похоже на медовый месяц. Только... без официальной части.

Шутка была легкой, но в ее глазах мелькнула тень неуверенности.

Он положил брошь ей в ладонь, сомкнув ее пальцы над холодным камнем. Его взгляд стал серьезным, пронзительным.

– Это не медовый месяц, Элиана, – сказал он тихо. – Это только начало. Я дам тебе все, что недодали. Все, чего ты боялась попросить.

Дверь люкса мягко закрылась за ними, отсекая шум вечернего города. Элиана сбросила туфли на мягкий ковер с облегченным вздохом, ее щеки розовели от прогулки по ночному рынку, где они ели жареные каштаны и смеялись над кривыми зеркалами. Она несла бумажный пакет с безделушкой – крошечной фарфоровой совой, которую Дамьен купил ей «для мудрости».

– Сова в совятник, – пошутил он, снимая пальто. Его золотые глаза светились непривычной теплотой, следя за ней.

– Она будет охранять мой сон от кошмаров, – ответила Элиана, ставя сову на тумбочку с серьезным видом, но уголки губ дрожали от улыбки. Она потянулась, собираясь направиться в спальню.

Тихий, но отчетливый стук в дверь прервал их. Дамьен нахмурился, но открыл. На пороге стоял Мариус. Безупречный, недвижимый, как изваяние. Его ледяные голубые глаза скользнули мимо хозяина, остановившись на Элиане.

– Прошу прощения за вторжение.

Он вошел, без лишних слов, протянув Элиане тонкую папку с гербом юридической конторы.

– Документы готовы. Развод оформлен.

Воздух в номере словно загустел. Элиана замерла. Улыбка исчезла. Она медленно взяла папку, пальцы слегка дрожали. Открыла ее, пробежалась взглядом по сухим, казенным строкам – датам, печатям, формулировкам о «прекращении брачного союза». На ее лице промелькнула тень – не радость, не печаль, а грусть. Грусть по тому, что когда-то было хорошим и превратилось в кошмар. Грусть по времени, потерянному зря. Грусть по иллюзии, которая окончательно рассыпалась в прах.

Длилось это мгновение. Одно глубокое дыхание. Потом она закрыла папку и положила ее на столик рядом с фарфоровой совой. Два символа – защиты и освобождения – рядом.

– Я… приму душ, – сказала она тихо.

Она не смотрела ни на Дамьена, ни на Мариуса. Просто развернулась и ушла в ванную, закрыв за собой дверь. Через мгновение донесся шум включившейся воды.

Как только дверь ванной закрылась, а шум воды стал ширмой, Дамьен повернулся к Мариусу. Вся мягкость исчезла из его позы.

– Первым рейсом завтра. Домой, – приказ прозвучал тихо, но жёстко. – Все готово?

Мариус кивнул, один раз, резко.

– Самолет ожидает. Багаж будет отправлен ночью. Встреча в аэропорту организована.

– Хорошо, – Дамьен бросил взгляд на дверь ванной, за которой булькала вода и, возможно, смывались последние соленые следы прошлой жизни.

Мариус склонился в беззвучном поклоне и исчез так же бесшумно, как появился.

Дамьен остался стоять в тишине роскошного номера. Шум воды был гимном очищения. Папка на столе – надгробием прошлому. А фарфоровая сова смотрела на него своими стеклянными глазами, будто напоминая: Мудрость теперь – не отпускать. Завтра они улетят. Домой. В его вечность. С ее свободой, купленной ценой, о которой она не узнает никогда.

Он подошел к папке, положил на нее руку – тяжелую, холодную. Прошлое было похоронено. Оставалось только будущее.

Дамьен сбросил рубашку. Через матовое стекло душевой кабины виднелся смутный, соблазнительный силуэт. Пар клубился, наполняя пространство влажным теплом и ароматом ее геля – все тот же кокос и ваниль, но теперь смешанный с чистотой. Он отодвинул стеклянную дверь.

Элиана стояла под горячими струями, запрокинув голову, вода стекала по ее шее, огибая грудь. Она открыла глаза, увидела его, и на лице расцвела улыбка. Не испуг, не вопрос. Приглашение.

Он шагнул под струи. Вода тут же намочила его длинные черные волосы, очертила мощные мышцы плеч, груди, пресса. Он притянул ее к себе. Их мокрые тела слились. Поцелуй был не жаждой, а утверждением права. На нее. На это счастье. На эту чистоту. Глубокий, медленный, исследующий вкус ее губ, смешанный с чистой водой.

Руки скользили по скользкой коже, находили опору, теряли ее. Он прижал ее спиной к прохладной кафельной стене. Его губы спускались по ее мокрой шее, к ключице, к груди. Она вскинула руки, запутала пальцы в его мокрых волосах, запрокинув голову с тихим стоном, который потонул в шуме воды. Вода лилась на них, создавая ритм, под который бились «их» сердца.

Он поднял ее легко, ее ноги обвили его талию. Спина прижалась к кафелю. Движения были не яростными, как в первый раз, а осознанно-медленными. Каждое погружение – обещание. Каждое отступление – мольба. Он смотрел ей в глаза и видел только доверие и ответное пламя.

Напряжение нарастало, волна удовольствия поднималась из глубин. Ее рука, ища опору на мокрой, скользкой стене, прижалась ладонью к кафелю. Пальцы растопырились, впиваясь в гладкую поверхность, когда волна накрыла ее, сотрясая все тело немым криком экстаза. Она замерла так, дыша прерывисто, пока отголоски удовольствия бежали по нервам. На запотевшей, мокрой стене остался идеально четкий, распластанный отпечаток ее ладони и пальцев. Белый призрачный силуэт на темном мокром кафеле. Миг абсолютной отдачи и доверия, запечатленный навеки.

Дамьен медленно опустил ее на ноги. Его губы нашли ее мокрый лоб. Потом – место на стене, где остался отпечаток. Он прикоснулся ладонью к этому влажному следу ее страсти. Это была печать. Клятва помнить этот миг чистоты и силы. Клятва защищать ту, чья рука оставила этот знак доверия на стене его мира.

Они стояли под водой, обнявшись, дыхание постепенно выравнивалось. Пар заволакивал отпечаток, делая его призрачным, но он был там. Как метка начала. Как символ новой вечности, которую Дамьен строил не на пророчествах, а на этой хрупкой, сияющей, мокрой от воды, счастья и неведения женщине в его объятиях. Завтра – домой. К его древнему миру. Но сейчас – только пар, вода, ее тело, и отпечаток на стене, светящийся во тьме как маяк.