Любовь как приговор

Глава 18. Потерянная вечность и обретенная смерть

Элиана возникла на палубе как призрак, вытканный из лунного света и морской дымки. Ближе к обеду солнце било в зените, заливая яхту ослепительной лазурью, но она казалась инородным телом в этом буйстве красок – бледная до прозрачности, с тенью вместо лица. Каждый шаг давался с усилием, будто она шла против штормового ветра, а не по гладкому тику. И все же уголки ее губ дрогнули в натянутой, хрупкой улыбке – спектакль для него. Она чувствовала его взгляд, тяжелый, как свинцовый плащ, обволакивающий каждое ее движение, каждую тень под ресницами. Тревога Дамьена была почти осязаемой субстанцией в соленом воздухе.

– Дорогой, – ее голос, хриплый от слабости, прозвучал нарочито звонко, как треснувший колокольчик, – а теперь куда мы плывем?

Он обернулся. В глазах, обычно холодных и непостижимых, вспыхнуло нечто первобытное – чистейший, неконтролируемый ужас, исказивший черты.

– Иди сюда, – прозвучала команда, смягченная до хриплого шепота.

Она подошла, покорная и хрупкая, позволила его мощным рукам свить вокруг себя кокон, будто защищая от незримого урагана, что рвал ее изнутри. Его поцелуй в макушку был долгим, мучительным – он впитывал носом ее ослабевший аромат, смешавшийся теперь с легкой горчинкой болезни, искажая знакомый запах кокоса и чистоты. Его вина. Его яд.

– Как ты? – слова обожгли ее волосы, губы коснулись шелка. – Слабость... отпускает хоть на грань?

– Получше, – она всхлипнула воздухом, будто глотала осколки стекла. – Просто... ватные ноги. И голова... тяжелая. Но ничего страшного, – добавила слишком быстро.

Он отвел голову, и его взгляд впился, как кинжал, в фиолетовые тени под ее глазами – синяки, оставленные невидимым кулаком истощения. Укол вины? Нет. Стальной осколок, знакомый и смертельный, пронзил его насквозь. Это он. Его проклятая кровь в ее жилах. Его дар, ставший пыткой.

– Дамьен, – ее пальцы, холодные и безжизненные, едва сжали дорогую ткань его рукава, – ты... не ответил. Куда мы... плывем?

– Домой, – слово вырвалось, резкое и неожиданное, как выстрел в тишине. Даже он вздрогнул от его звука.

– Домой? – Брови Элианы взметнулись к волосам, глаза расширились от непонимания. – Но... так скоро? Это же... не медовый месяц. Медовая... неделя? – Голос сорвался на горькой, почти истеричной ноте. – И то... с натяжкой.

– Дела, – он стиснул челюсти так, что кости хрустнули. Взгляд упорно скользил мимо ее лица, по бескрайнему горизонту. – Срочные. Мариус... звонил. Как только я все улажу, мы продолжим, не переживай, наверстаем.

– Обещаешь? – В ее огромных глазах, бездонных и потемневших, вспыхнул крошечный огонек надежды. – Решишь дела – и мы... вернемся? Настоящий... медовый месяц?

– Клянусь, – он поймал ее ледяные пальцы, пытаясь согреть своим неживым теплом. – Час, Элиана. Один час – и мы дома.

– И снова... в золотую клетку? – Горечь зазвенела, как разбитое стекло. – Или... можно в город? Хотя бы... на часок? В магазин... Мне нужны... нормальные вещи.

– Нет, – он притянул ее к себе, ощущая под ладонями ее хрупкость. Поцелуй в висок был нежным и отчаянным, губы чувствовали тончайший, как паутина, пульс под кожей. – Еще чуть-чуть, солнышко мое. Потерпи. Скоро. Скоро все... изменится.

– Хорошо, – она вздохнула с театральной покорностью, но тень улыбки тронула бледные губы. – Если чуть, я подожду... Тогда я... пойду. Закажу себе... Джинсы. Майки. Футболки. Горы хлопка. А то Мариус... – гримаса исказила ее лицо, – его вкус – пыточный инструмент. Вечные платья. Музейные экспонаты.

Она сделал шаг к трапу, ведущему вниз, потом резко обернулась, подставив лицо слепящему солнцу.

– А сколько ему... Мариусу? Веков?

– За пять сотен перевалило, – ответил Дамьен, слепящими глазами следя, как солнечный луч выжигает пылинки в воздухе, создавая золотую пыль.

– Ого-го! – Ее смех взорвался внезапно – легкий, хрустальный, невероятно живой. Он заполнил палубу, заставив вздрогнуть кричащих чаек. – Почти ровесник последнего динозавра! Ну, или... его очень дальнего, ночного родственника!

И он УВИДЕЛ. Не мираж. Не игру света. На ее мертвенно-бледной щеке, прямо под скулой, расцвел румянец. Крошечный, нежный, как капля вина на снегу, но – РЕАЛЬНЫЙ. Он пробился сквозь бледность, как первый росток сквозь асфальт. Взрыв жизни посреди увядания. Возможность? Чудо? Или... жестокая насмешка? Сердце Дамьена сжалось в ледяном кулаке, а потом забилось с бешеной силой, сотрясая вековую грудь.

– А как он... стал... вашим? – спросила она, внезапно серьезная, как судья. Смешок замер на губах.

Дамьен отвернулся к горизонту, где море пожирало небо в сизой дымке. Картины прошлого всплыли из глубин памяти – гнилостные, тяжелые, как трупный запах.

– Тогда... мы бороздили края мира. Искали... что-то новое. Земли. Людей. Набрели на деревню... слишком поздно. Чума. Черная Смерть. – Голос погрузился в басовитый гул, почти шепот. – Улицы... завалены доверху. Горами. Распухшими, почерневшими телами под рваной холстиной. Вонь... – он сжал переносицу, будто чувствуя ее сейчас, – вонь стояла плотная, как кисель, едкая, разъедающая. Даже для нас. Шли по главной... И вдруг... – он замолчал, вслушиваясь в эхо того кошмара, – писк. Еле слышный. "Помогите..." – Дамьен сглотнул ком в горле. – Нашел его. Завален. Как щенок. Худой. Костлявый мешок с кожей. Дышал... с хрипом, пузырями крови на синих губах. По запаху... последние капли жизни в нем утекали. Времени... не было. Мгновение. Я... – голос сорвался, – вонзил клыки. Обратил. Украл у Смерти.

– Он... хотел этого? – ее шепот резанул тишину, как лезвие.

– Спрашивать умирающего? – рявкнул Дамьен, огрызнувшись от боли воспоминаний. – Выбор был: Вечность или Небытие. Я выбрал за него. Но… – его взгляд смягчился, – пять веков его верности говорят сами за себя. Он больше чем слуга. Друг.

– Однако зовет тебя «господин», – заметила она. – А не по имени.

– Уважение, – пожал плечами Дамьен. – И благодарность. И… необходимость. Марка правителя. Если почуют слабину – начнется война. Стая всегда рвется к власти.

– А зачем? – удивилась она. – Война вампиров? Ведь вы все… сильные. Бессмертные. Что еще надо?

– Власть, дорогая, – горько усмехнулся Дамьен. – Деньги. Амбиции. Все то же, что и у смертных, только умноженное на века. Каждый хочет быть самым могущественным. Царем горы.

– Ладно, философ, – она махнула рукой, стараясь вернуть легкость. – Я пошла тратить твои вечные богатства. Хочу джинсы, которые не рвутся при первом же взгляде.

– Купи все, что хочешь, – он позволил себе слабую улыбку. – И даже то, что не хочешь.

– Хорошо! – Ее смех снова прозвенел. – Главное – потом не плачь, когда кредиторы придут с вилами и факелами!

И она, чуть покачиваясь, направилась к каюте.

Дамьен смотрел ей вслед, пока ее тень не растворилась в проеме двери. Румянец. Он видел его. Не мираж. Но что это значило? Кратковременный прилив? Остатки сил? Или… чудо, которое он не смел надеяться увидеть?

«Может, мне показалось», – подумал он, цепляясь за сомнение. Может, это просто отсвет солнца. Или просто… ничего не произошло. Но надежда, крошечная и упрямая, уже пустила корни где-то глубоко внутри, вопреки разуму и вековому опыту.

Последний глоток морского воздуха, соленый и свободный, – и они сели в ожидавшую машину, захлопнув дверь за миром света и сомнительных чудес.

Черный лимузин, посланный Мариусом, бесшумно скользнул по аллее, словно тень, подбирающаяся к логову. Огни особняка пробивались сквозь вековые дубы и туи, бросая длинные, искаженные тени на мокрый от ночной сырости гравий. Автомобиль замер у подножия широких, беломраморных ступеней, ведущих к тяжелым дубовым дверям, похожим на врата в иной мир.

Дамьен выпорхнул из машины первым, его движения были резки, как у загнанного зверя. И тут он замер. На верхней ступени, освещенные холодным светом фонарей у входа, стояли двое. Мариус – его верный страж, застывший в почтительной позе, лицо непроницаемо, но в глазах мелькнула искра тревоги при виде хозяина. И Она.

Айса.

Она стояла чуть позади, окутанная тишиной, будто пространство вокруг нее сгущалось и холодело. Высокая, прямая, в простых темных одеждах, которые казались частью ночи. Ее лицо было безмятежным и древним, как скала, но глаза... Глаза – два бездонных колодца, вобравших в себя вечность, – смотрели прямо на Дамьена. Не на него – сквозь него. В самую суть его бытия.

Руки Дамьена задрожали – мелкая, неконтролируемая дрожь, предательская слабость. Если Айса здесь... значит, конец ближе, чем он смел предположить. Значит, катастрофа неминуема.

Он резко развернулся, распахнул дверцу лимузина.

– Милая, – голос его напрягся, стараясь звучать спокойно. Он подал руку Элиане. Она вышла, ослепленная светом, бледная тень в дорогом платье, которое вдруг казалось саваном.

Он довел ее до ступеней, ощущая под пальцами хрупкость ее запястья, как тончайший фарфор, готовый треснуть.

– Пожалуйста, – прошептал он, впиваясь взглядом в ее потухшие глаза, – Иди внутрь. Я скоро.

Элиана кивнула, медленно поднимаясь по холодному мрамору. Проходя мимо Айсы, она невольно вздрогнула, почувствовав волну леденящего холода, исходившего от женщины. Она подняла глаза. Взгляд Айсы скользнул по ней. Не осматривал. Прожигал. Будто рентгеновские лучи, видящие скелет под кожей, тень души внутри. Элиана сжалась.

– Добрый вечер, – выдохнула она, голос слабый, едва слышен.

Айса медленно повернула к ней голову. Губы тронула едва заметная складка, не улыбка, а тень понимания чего-то безмерно печального.

– Добрый, дитя, – прозвучал голос, тихий, как шелест сухих листьев, но отчетливый, как удар колокола в тишине. – Иди. Тебе нужен покой.

Элиана поспешно скользнула в зияющую темноту двери, словно спасаясь от невидимой угрозы.

Как только дверь захлопнулась, Дамьен в два шага взлетел по ступеням, остановившись перед Айсой. Мариус видел, как лицо господина исказилось – смесь ярости, отчаяния и животного страха. Случилось худшее. Сердце Мариуса упало куда-то в бездну.

Айса заговорила первой. Ее слова не звучали – они висели в воздухе, тяжелые, как свинец, загадочные, как древние руны.

– Я видела, Дамьен, – начала она, голосом, лишенным всякой интонации. – Ритуал свершился. Ты жаждал исправить неисправимое... переписать Книгу Судеб. – Она сделала крошечную паузу, и в этой паузе зазвенела вечность. – Но пути назад... нет. Я предостерегала. Твоя глухота... дорого обошлась. Дни твои... сочтены. Ее дни... изменяются.

Ярость. Белая, слепая, всепоглощающая ярость взорвалась в Дамьене. Не на Айсу. На себя. На свою глупость, свою надежду, свою проклятую жажду вечного покоя, которая обернулась гибелью для нее. Кулаки сжались так, что кости затрещали, ногти впились в ладони до крови, но он не чувствовал боли – лишь адское пекло вины.

Он сорвался с места. Не побежал – исчез. Мерцание в воздухе – и он уже был в ночном саду. Скорость вампира, еще не покинувшая его до конца. Белоснежные статуи – нимфы, атланты, немые свидетели веков – стояли среди стриженых кустов.

Ярость требовала жертв.

Рев, нечеловеческий, полный боли и бессилия, разорвал ночную тишину. Дамьен врезался в первую статую. Мраморный торс взлетел в воздух и разбился о вековой дуб с грохотом канонады. Вторая. Третья. Он не бил – крушил. Швырял обломки. Дробил каменные головы кулаками, не замечая ссадин и крови на костяшках. Гранит крошился, как печенье, под его слепой яростью. Если бы знал! Если бы знал, что потерять ее будет ТАК больно! Мысль била молотом по сознанию. Никогда не искал бы! Никогда не втянул бы ее в свой проклятый вечный ад! Хотел покоя... а нашел лишь свою смерть и ее вечную пытку!

Силы... отступали. С каждой разбитой фигурой его движения становились тяжелее, медленнее. Дыхание – хриплым, прерывистым. Он подошел к последней статуе, атланту, державшему небесный свод. Уперся руками. Напряг все мускулы. Ничего. Глыба не шелохнулась. Слабость, мерзкая, человеческая слабость затопила его. Он облокотился на холодный камень, спина согнулась, плечи тряслись. Капли пота стекали по вискам, смешиваясь с пылью и кровью. Он задыхался.

Дамьен вернулся к ступеням медленно, волоча ноги. Оборванный, в пыли и крови, с пустыми глазами. Мариус стоял, окаменев. За пять столетий он никогда не видел своего непобедимого господина таким – сломленным, обессиленным, постаревшим за минуты.

Айса наблюдала, неподвижная, как сама Судьба.

– Силы... покидают тебя, Дамьен, – констатировала она, голос все так же ровный, но в нем теперь звучала... печаль. – Время твое... ускоряется. Река несется к водопаду. Прими. Смирись.

Он поднял голову. Взгляд его, тусклый, полный боли, встретился с ее бездонным.

– Сколько? – выдохнул он, хрипло. – Сколько у меня осталось... чтобы стать... человеком? Чтобы... успеть?

Айса медленно подошла к нему. Ее движение было плавным, как скольжение тени. Она взяла его правую руку. Пальцы ее были холодными, как лед горных вершин. Из складок ее темного рукава она извлекла тонкий шип, выточенный из черного камня, покрытого древними резными знаками. Без предупреждения, быстрым, точным движением она ткнула им в подушечку его указательного пальца.

Дамьен ВЗДРОГНУЛ. От неожиданности? Нет! От БОЛИ! Острой, жгучей, человеческой боли! Он зашипел, инстинктивно дернув руку, но Айса удержала ее своей железной вампирской силой.

Она поднесла его палец к своим бледным, почти бескровным губам. На коже выступила капля крови. Алая. Яркая. Но... жидкая. Не та густая, темная, насыщенная сила, что текла в нем веками. Айса припала губами к ней. Провела языком по губам, вкушая. Ее глаза сосредоточенно смотрели в пространство, будто читая вкус.

– Кровь... уже не та, Дамьен, – произнесла она наконец, и в ее голосе впервые прозвучала неприкрытая горечь. – Я помню... вкус твоей Вечности. Силу. Тьму. Сладость бессмертия. – Она покачала головой, глядя на алую каплю на его пальце. – Это... вода. Бледная тень. Признак конца. У тебя... месяц. Не больше. Пока последняя капля силы... не испарится. И часы твои... отбивают время в такт ее.

Капля крови на пальце Дамьена казалась крошечным алым маяком в наступающей тьме его конца. Месяц. Слово прозвучало как приговор, эхом отразившись в окаменевших глазах Мариуса и в пустоте за дубовыми дверями, где ждала его обреченная любовь.

Айса замерла на мгновение, ее взгляд, всевидящий и неумолимый, вновь скользнул по Дамьену, затем ушел в темноту за дверями, где скрылась Элиана. Казалось, она взвешивала что-то в бездне веков. Потом развернулась с плавностью ночного тумана, ее темные одежды не шелохнулись.

– Дамьен, – ее голос прозвучал тише прежнего, но от этого лишь весомее, врезаясь в самую душу. – С той минуты, как ваши нити сплелись в единый узел... – Она сделала паузу, и в ней ощущался гул судьбы. – ...другого исхода не дано. Ты не мог перерезать эту нить. Не мог остановить ткацкий челнок Рока. Не твоя вина. Не твоя заслуга. Это, – она слегка развела руками, словно предъявляя невидимый свиток с его жизнью, – Судьба. Выткана. Закончена.

Она не ждала ответа. Не требовала понимания. Сказав это, Айса просто... растворилась. Не ушла по ступеням – мерцание в лунном свете, легкий всполох холода, заставляющий задрожать листья на ближайшем кусте, – и место, где она стояла, опустело. Остался лишь леденящий след в воздухе и тяжесть произнесенных слов, висящая, как гильотина.

Дамьен стоял, окаменев. Капля его бледной крови на пальце вдруг зажглась ледяным огнем – метка Судьбы. Слова Айсы отдавались эхом в его опустошенном черепе: "...нити сплелись...", "...не мог остановить...", "...Судьба. Выткана. Закончена."

Мариус вдруг содрогнулся, как от порыва ветра, хотя воздух был неподвижен. Его лицо побелело. Приговор был озвучен столь просто и бесповоротно.

Тишина, наступившая после ухода Айсы, была глубже ночи, тяжелее мрамора разбитых статуй. Она давила, наполненная отзвуком шагов Вечности и шелестом невидимых нитей, туго стягивающих петлю вокруг того, что осталось от жизни Дамьена и Элианы. Судьба выткана. Закончена. И в этой окончательности не было ни надежды, ни выхода – лишь предсмертный хрип отмеренных им последних дней.

Дамьен прошел в особняк не как хозяин, а как призрак, скользящий по знакомым коридорам. Тени цеплялись за его плечи, будто тяжелый плащ обреченности.

– Мариус, – бросил он через плечо, голос хриплый, лишенный прежней силы, но твердый, как последний бастион. – Пойдем. Дела.

Они вошли в кабинет – святилище вековой власти. Гобелены, темное дерево, тяжелый запах старых книг и решений, повернувших ход истории. Дамьен опустился в кресло за массивным столом, будто груз веков придавил его к земле. Мариус замер напротив, выпрямившись в своей безупречной позе слуги, но взгляд его, обычно непроницаемый, был насквозь пронизан немой печалью.

Тишина повисла между ними, густая, как смоль, тяжелая, как предчувствие. Только тиканье старинных часов на камине отмеряло последние песчинки времени Дамьена.

Наконец, Дамьен заговорил. Не глядя на Мариуса, уставившись в темное зеркало полированного стола, в котором искажалось его собственное, внезапно постаревшее отражение.

– Ты слышал Айсу, Мариус. – Не вопрос. Констатация приговора. – Времени… у меня в обрез.

Он поднял глаза. Взгляд встретился с влажным блеском в глазах верного оруженосца. Бездонная печаль. Горечь прощания.

– Я… в долгу перед тобой, Мариус. – Голос Дамьена дрогнул, впервые за века открыв голую человеческую слабость. – Пять веков. Ты был… не просто правой рукой. Ты был… скалой. Братом. Семьей, которую я обрел в Вечности. – Он сделал паузу, проглатывая ком в горле. – Благодарность моя… безгранична.

Мариус вскинул голову, сжав челюсти. Голос его звучал глухо, но непреклонно:

– Господин… – Он поправился, с трудом снимая маску слуги. – Дамьен. Долг мой… благодарность… – Он замолчал, борясь с волнением. – За вторую жизнь… за братство… я заплатил бы и тысячей веков. Это… честь. Не долг.

Дамьен кивнул, быстро моргнув, отводя взгляд. Слишком много чувств. Слишком мало времени.

– Потому… я умоляю тебя. – Слово «умоляю» прозвучало как раскат грома в тишине кабинета. Непривычно. Унизительно. Но необходимо. – Будь для Элианы… тем же. Другом. Защитником. Семьей. – Он впился в Мариуса горящим взглядом, требуя клятвы. – Клянись. Оберегай ее. Пусть ни один волос не упадет с ее головы! Пусть никто не посмеет даже косо взглянуть в ее сторону! Она… – Голос сорвался, – всё, что останется… от меня. От нас.

– А вы?.. – вырвалось у Мариуса, голос полный немого ужаса. – Господин… Дамьен…

– Ты видел сегодня, Мариус, – Дамьен горько усмехнулся, разводя руками, – Я – ходячий призрак. Обречен. Яд Судьбы во мне. Как только…

Он замялся, подбирая слова,

– как только Вечность окончательно испарится из этих жил… я исчезну.

– Но КУДА?! – взмыл Мариус, вскочив с места, нарушив все каноны. – Почему не здесь?! В своем доме?! Под защитой?!

– ДОМ?! – Дамьен рявкнул, внезапно вскипев яростью отчаяния. Он ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу. – Ты думаешь, они дадут мне умереть в постели, как жалкому старику?! – Его глаза метали молнии. – Маэлколм! Его шакалы! Они ПОЧУЯТ слабину! Веками они ждали момента! Веками точили клыки! Как только узнают, что от Дамьена Первородного, их Судьи и Грозы, остался лишь дряхлеющий смертный… – Он встал, нависая над столом, голос звенящий, как сталь. – Они сожрут наш клан! Во главе с «дядюшкой»! Сметут тебя, Мариус! Доберутся до Элианы! И сделают это медленно… со смаком! – Он сделал глубокий вдох, собирая волю. – Нет. Я исчезну. Растворюсь. Они должны верить… что я все еще где-то там. В поисках. Как все эти триста лет. Только так… вы будете в безопасности. Только так… у нее будет шанс.

Мариус замер. Веки дрогнули. Горло сжал спазм. Он медленно, словно против воли, кивнул. Единственный раз. Голос его, когда он заговорил, был прерывист, как стон:

– Клянусь… жизнью, что была мне дарована… – Он сглотнул. – Я… буду ее щитом. Ее тенью. Ее… семьей. Обещаю… господин.

– Ну, хватит хмуриться, старый воин! – Дамьен внезапно с силой хлопнул ладонью по столу, пытаясь вернуть тень бодрости, но фальшь звенела в его голосе. – Я еще здесь! И пока дышу – дела! Подготовь бумаги. Всё. Абсолютно всё мое состояние – на Элиану. Дома. Земли. Счета. Артефакты. Пыль веков. – Он махнул рукой, будто отмахиваясь от груза. – Мне это… больше не нужно. Ей же… жить вечность. Позаботься.

Мариус собрался, вернув маску управляющего, но трещина в ней была видна.

– Господин… указания? По управлению кланом? Советом? – спросил он деловито, но глубоко под тоном – отчаянная попытка продлить присутствие хозяина.

– Пусть все остается как есть, – Дамьен махнул рукой, отвернувшись к окну, в черную бездну ночи. – «Дядюшка» пусть правит. Если Адриан объявится… – Он замолчал, пожимая плечами. – Пусть решает он. Но помни, Мариус: НИКТО. Ни одна душа. Не должен ЗНАТЬ правду. Что Дамьен… стал человеком. Исчез. Легенда. Тень. Небытие. Это ключ… к вашей безопасности.

– А… госпожа Элиана? – осторожно спросил Мариус. – Она… должна знать?

Дамьен резко обернулся. В его глазах мелькнула такая невыносимая боль, что Мариус инстинктивно отпрянул.

– Она… ТОЖЕ. – Слова вылетели отрывисто, как пули. – Особенно она. Нельзя. Это… всё.

Он резко встал, отодвинув кресло со скрежетом по полу. Не оглядываясь, направился к двери. Его фигура, еще недавно исполненная нечеловеческой силы, теперь казалась удивительно хрупкой на фоне громады кабинета.

– Будет сделано, господин, – тихо, но четко бросил ему вслед Мариус. Голос больше не дрожал. В нем была сталь клятвы.

Дверь закрылась за Дамьеном с тихим щелчком.

Мариус не вскочил. НЕ бросился выполнять. Он остался сидеть. Неподвижно. Как каменное изваяние, сброшенное с пьедестала. Его руки лежали на столе ладонями вниз, белые костяшки выделялись на фоне темного дерева. Голова была чуть опущена. Веки сомкнуты. Но не для молитвы. Для оплакивания.

В гробовой тишине кабинета, нарушаемой лишь тиканьем часов, он оплакивал не господина. Он оплакивал брата. Воина. Друга. Семью, которую терял во второй раз. Вечность их братства рассыпалась в прах, и перед ним лежали лишь несколько дней до окончательного, немыслимого прощания. Горе, тяжелое и беззвучное, наполняло комнату, густея вокруг неподвижной фигуры, ставшей памятником нерушимой верности и неотвратимой потере.