Любовь как приговор

Глава 19. Меняясь местами

Следующие дни стали для Дамьена медленной экзекуцией. Каждая минута отстукивала в висках гулким эхом, отмеряя шаги к пропасти – к концу, к расставанию с ней. Он цеплялся за каждое мгновение с Элианой, впитывая ее смех, ее тепло, как осужденный – последние лучи солнца. И все острее он видел перемены в ней. Обычно обращение после кровообмена было стремительным, яростным вспышкой. С Элианой же оно напоминало зловещее замедленное кино.

Сначала – невинная жалоба на бессонницу. Дамьен же, стоявший стражем у ее дверей по ночам, внезапно проваливался в тяжелый, смертный сон, будто кто-то выдергивал вилку из розетки его вечности. Потом у нее исчез аппетит, его же терзали незнакомые голодные спазмы, ароматы еды сводили с ума. Она слетала с лестниц, легкая, как перышко, ему же приходилось сжимать зубы, маскируя одышку и тяжесть в ногах под маской невозмутимости. Никто не должен знать. И она тоже.

«Почему она тоже?» Едкий стыд разъедал его изнутри. «Расскажи! Она все равно узнает!» Но он был трусом. Стоило представить ее лицо, искаженное ужасом и болью, ее слезы, ее крик отчаяния при мысли потерять его… Ледяные клещи сжимали внезапно его хрупкое сердце. Нет. Он не выдержит этого. Дамьен Первородный, Владыка Ночи, предстанет перед ней жалким, дряхлеющим смертным. Она возненавидит его. За разрушенные мечты. За ложь. Нет, только не ее ненависть! Пусть узнает правду… когда он будет далеко. Он не увидит тени презрения в ее глазах.

Дамьен и Мариус сидели с бумагами в кабинете. Он медленно, с усилием выводил свое имя на документах о передаче всего Элиане. Взрывной порыв ветра ворвался в приоткрытую дверь. Портьеры взметнулись, как призрачные знамена. Они вскинули головы одновременно – слишком быстрый шум. Тень? Промелькнула за дверью?

Дамьен вскочил как ошпаренный. И в тот же миг – пронзительный, вопль, разорвавший тишину особняка.

Они рванули на звук, вампирская скорость Дамьена была уже не та, но адреналин гнал. Картина, открывшаяся у парадного входа, впечаталась в сознание каленым железом.

На залитом солнцем крыльце, контрастируя с ослепительной белизной ступеней, застыла кошмарная сцена. Молодой парень в курьерской форме безвольно обвис в руках Элианы. А она… Она впилась в его шею, как гиена, ее челюсти были сведены в мертвой хватке. Хлюпающие, жадные звуки доносились оттуда. Алая река стекала по ее подбородку, заливая белое платье. Глаза – два уголька безумия в искаженном от ярости лице. Острые, неестественно длинные клыки сверкали в солнечном свете.

Дамьен и Мариус ринулись к ней.

– Элиана! Отпусти! – проревел Дамьен, хватая ее за плечи.

Мариус вцепился в другую руку. Она взревела, слепая от инстинкта и крови, и швырнула их от себя с нечеловеческой силой. Дамьен отлетел, ударившись спиной о колонну. Она – дикая кошка, защищающая добычу.

На шум прибежали Пит и дворецкий. Четверо взрослых мужчин, с трудом, с проклятиями, с риском для себя, отдирали ее от жертвы. Молодая ярость билась в ней, невероятная, первобытная сила рвала их хватку. Дамьен, через руки которого прошли тысячи новообращенных, оцепенел: такой мощи он не видел никогда. Трое вампиров и полукровка – и едва удерживают!

– Элиана! Очнись! Это я! – хрипел Дамьен, пытаясь поймать ее безумный взгляд.

– Госпожа, умоляю! Успокойтесь! – вторил Мариус, его голос дрожал от усилия и ужаса.

Но она не видела их. Видела только угрозу своей кровавой трапезе.

И вдруг… дикий вой сменился пронзительным, жалобным скулежом. Элиана взвыла по-новому – от боли. Солнечный свет, падающий на ее руку, задымился, оставляя красный, воспаленный ожог. Инстинкт пересилил жажду. Она сверхъестественным рывком вырвалась из спутанных рук и исчезла в темном зеве двери, оставив на ступенях мертвую тишину и ужасающее месиво.

Дамьен, еле переводя дыхание, обвел взглядом кошмар: искореженное тело курьера, лужи и брызги липкой крови, разбросанные пакеты, из которых вывалились новенькие джинсы, майки, футболки – приземленные свидетельства оборвавшейся жизни.

– Что… что он здесь делал? – выдохнул Дамьен, голос хриплый от напряжения. – Территория закрыта! Все знают – оставлять у ворот!

– Новенький, должно быть… Не внял инструкциям, – проговорил Мариус, отводя глаза от тела. Его лицо было пепельно-серым.

– Уберите… это, – приказал Дамьен отрывисто, уже поворачиваясь к дому. Его гнала одна мысль: Элиана. Он бросился внутрь, чувствуя, как леденящая истина смыкается вокруг него. Она встала на последнюю, необратимую ступень обращения. Его светлячок навсегда стал дитём ночи, и первой жертвой пал невинный.

Дамьен нашел ее наверху, в полумраке просторной гардеробной. Она сжалась в самом дальнем углу, забившись под вешалки с дорогими, ненужными теперь платьями. Тихие, прерывистые всхлипы сотрясали ее плечи. Он замер на пороге, сердце сжимаясь в ледяном кулаке.

– Элиана… – его голос, нарочито мягкий, прозвучал в тишине. – Милая… иди сюда. Иди ко мне.

Она медленно подняла голову. Лицо – бледное. Руки до локтей – в липкой, темной крови. Белое платье расплывалось алыми лепестками ужаса на груди и бедрах. Шея, подбородок, уголки рта – все было измазано бурыми подтеками и каплями. Ее взгляд, пустой и потерянный, скользнул по нему… и ожил. С рыданием, вырвавшимся из самой глубины, она ринулась к нему, вцепившись мертвой хваткой.

– Дамьен! – ее голос хрипел от слез и, возможно, крови. – Кошмар… страшный сон приснился… Очнулась здесь… Тебя не было! Я так испугалась!

Она уткнулась лицом в его грудь, трясясь как в лихорадке.

Он обхватил ее крепко, игнорируя холодную липкость на ее коже, запах меди, пропитавший ткань.

– Тссс… Все хорошо, солнышко, – шептал он, гладя ее вздрагивающую спину, целуя макушку. – Я здесь. Рядом. Все… будет хорошо.

Ложь горела у него на языке, едкая и неизбежная.

– Я никуда не уйду. Тссс…

Она постепенно утихла, ее дыхание стало ровнее, но цепкость ее рук не ослабевала.

– Не уходи… больше… Пожалуйста… – выдохнула она, подняв к нему искаженное страхом, но неотразимое лицо. Ее губы, еще хранящие следы кошмара, нашли его губы в отчаянном, жадном поцелуе. В этом поцелуе был страх, одиночество, и внезапная, животная потребность в подтверждении жизни. В подтверждении его.

И он не отказал. Как мог он отказать, когда каждое ее прикосновение могло быть последним? Каждый вздох, каждый поцелуй – прощальным? Несколько минут назад она была исчадием ада на крыльце. Сейчас она была его потерянной, напуганной Элианой, требующей утешения в единственной форме, доступной ей сейчас – в плоти.

Они занялись любовью прямо там, на холодном паркете гардеробной, среди молчаливых свидетелей – шелков и бархатов. Это было не любовь, а поединок отчаяния и жажды. Элиана была неузнаваема: стремительная, гибкая до невероятности, ее движения лишены прежней человеческой неуклюжести, наполнены хищной, нечеловеческой грацией. Ее кожа под его пальцами была прохладной, как мрамор, но внутри пылал адреналиновый огонь новообращенной. Она впивалась в него, рычала от наслаждения, сила ее объятий граничила с болью. Дамьен, захлебываясь в вихре противоречий – ужаса, желания, невыносимой нежности и предсмертной тоски – думал лишь одно, когда волна накрыла его, оставляя пустоту и ледяную ясность: Вот оно. Вот как заниматься любовью с вампиром. С моим светлячком, ставшим… этим.

Когда все закончилось, он бережно поднял ее истощенное, но успокоившееся тело. Завернул в простыню, скрыв страшные следы на платье. Она безвольно обвисла на его руках, дыхание ровное, глаза закрыты. Словно ребенок, исчерпавший силы после бури.

Тихо, крадучись, словно боясь разбудить не только ее, но и дремлющего в ней зверя, он спустился вниз. Мариус ждал в холле, лицо напряжено до предела.

– Срочно. В замок, – бросил Дамьен, голос низкий, но режущий сталью. – У нас до ночи – часы. Если ее не запереть… – Он не договорил. Образ кровавой бойни на улицах города висел в воздухе. – Захвати все пакеты с кровью. Все.

Машина была подана мгновенно. Мариус, не теряя ни секунды, уже рванул к воротам, его автомобиль взревел двигателем. Они погрузили спящую Элиану на заднее сиденье. Дамьен сел рядом, прижимая ее к себе. Мариус вдавил педаль в пол. Автомобиль рванул вверх по серпантину горной дороги, к семейному логову Блэквудов.

Замок Блэквуд. шестьсот лет немым стражем венчал утес. Построенный в эпоху кровавых усобиц, он давно опустел, когда клан предпочел роскошь и интриги города его суровой, неприступной мощи. Но под землей, в каменных чревах замка, оставалась та комната. Глухая камера с толстыми каменными стенами и коваными решетками в пол-аршина толщиной. Место, где новообращенные отбывали карантин, учась управлять своей новой, чудовищной силой и жаждой. Темница. Клетка.

Теперь эта древняя клетка ждала новую узницу. Элиану. Одна клетка – золотая, с бархатом и нежностью в особняке – сменилась другой. Каменной. Холодной. Беспощадной. И ключ, который предстояло повернуть Дамьену, горел в его кармане раскаленным железом вины.

Автомобиль Мариуса, покрытый пылью горной дороги, взревел последний раз перед громадными, почерневшими от времени дубовыми воротами замка Блэквуд. Резные гербы, едва различимые под слоем патины и плюща, казались слепыми глазами. Мариус резко посигналил – пронзительный звук разорвал вековую тишину ущелья.

Скрип несмазанных петель раздался через минуту, жутковато громкий. Ворота медленно, неохотно разъехались, словно пробуждая замок ото сна. На усыпанной гравием площадке перед главным, мрачным фасадом из темного камня уже стояли двое фигур, вытянувшихся в почтительных, но удивленных позах.

Генри и Агата. Дворецкий и экономка. Вампиры старой закалки, служившие Блэквудам больше трех столетий. Муж – высокий, сухопарый, с безупречно прямым позвоночником и лицом, вырезанным из мореного дуба. Жена – небольшая, круглолицая, но с пронзительно острым взглядом из-под седых, аккуратно уложенных прядей. Оба – в безукоризненно чистой, но старомодной черной униформе. Они не видели хозяина десятилетия. Увидев пыльную роскошную машину, они обменялись быстрым, немым взглядом: «Что за ветер занес господина в эти глухие камни?»

Двери машины распахнулись. Первым выпорхнул Мариус, его лицо было напряжено, движения резки. Он кивнул Генри и Агате, но не заговорил. Его внимание было приковано к задней двери.

Дамьен вышел медленно, бережно, как носитель святыни. На руках он бережно нес закутанную в белую простыню фигуру Элианы. Последние косые лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь горные расщелины, бросили длинные, кровавые тени на стену замка. Дамьен инстинктивно пригнулся, прижал сверток к себе крепче, подставив спину опасному свету. Один неверный луч на ее кожу – и агония. Простыня была накинута так, что виднелись лишь темные пряди волос.

Генри и Агата сделали шаг вперед, их вековая выдержка дала трещину. Удивление сменилось немым шоком, когда они разглядели контуры женщины на руках господина и запах – слабый, но отчетливый – свежей крови и чего-то дикого, нового, исходивший от свертка. Новообращенная? Здесь? Это было немыслимо. Веками замок был заброшен, а древние обращали новых в цитаделях власти, под присмотром целой свиты, а не в глухом забытом углу. Их взгляды вопросительно устремились на Мариуса. Тот лишь мрачно кивнул, открывая массивную дубовую дверь в зияющую черноту вестибюля.

Внутри пахло пылью, камнем и затхлостью веков. Холод веял от стен. Шаги гулко отдавались под высокими сводчатыми потолками, оживляя теней, дремавших в углах.

– Генри, – резко, без предисловий, бросил Дамьен, не останавливаясь. – Подземелье. Комната решеток. Приготовить. Немедленно. Агата – чистые простыни, вода, тазы. Мариус...

Он осторожно переложил Элиану на одну руку, другой полез в карман. Достал обручальное кольцо – простой золотой ободок с крупным, чистейшим алмазом, искрившимся даже в полумраке. Он снял его с ее пальца в машине, когда она дремала. Последняя связь с ее человеческой жизнью, с их человеческими мечтами.

Положил кольцо на широкую ладонь Мариуса.

– Отвези это... Айсе. – Его голос дрогнул на имени. – Пусть... заменит камень. Алмаз... на лунный. – Лунный камень – камень ночи, иллюзий, холодного свечения. Символ ее новой сущности. И... захвати ее вещи. Из гардеробной. Все. Привезешь с кольцом. Сразу.

Мариус сжал кольцо в кулаке, кивнул – коротко, как салют.

– Будет исполнено, господин.

Он развернулся и исчез в темноте коридора, назад к машине, оставив их в ледяном молчании замка.

Генри, безмолвный как тень, шел впереди с коптящей керосиновой лампой. Колеблющийся свет выхватывал из мрака крутую, покрытую влажным мхом лестницу, уходящую в зев подземелья. Воздух сгущался с каждым шагом – тяжелый, ледяной, пропитанный запахом вековой сырости, плесени и чего-то неизгладимо скорбного. Шаги гулко отдавались в каменном гробу коридора. Агата шла следом, бесшумно, неся охапку грубых, но чистых простыней и жестяной таз с водой, на ее лице – вековая покорность и немой вопрос.

Дамьен нес Элиану, как хрупкую реликвию. Каждый шаг вниз отдавался ноющей болью в его ослабевших мышцах, предательски напоминая о смертной немощи. Она зашевелилась, тихо застонав – стон запертого зверя, не понимающего своей клетки. Простыня сползла, обнажив мертвенно-бледную щеку.

Наконец – ниша в конце коридора. Тяжелая, слепая дверь из сплошного дуба, окованная широкими полосами почерневшего железа. Генри вставил массивный ключ, повернул с глухим скрежетом. Створки разъехались, открыв пространство заточения.

Комната. Три стены – гладкий, темный, потрескавшийся камень, слитый в могильный монолит. Холод веял от них. Четвертая стена – от пола до сводчатого потолка – сплошная решетка. Не прутья, а кованые брусья толщиной в руку, переплетенные в смертоносный узор. Замок на решетчатой двери – чудовищный висячий механизм из черного металла. Внутри – голый каменный пол, ведро в углу и грубая соломенная подстилка. Больше ничего. Пустота. Изоляция. Безмолвный ужас.

Элиана вздрогнула сильнее, завертелась в его руках, мычание перешло в низкий, тревожный рык. Она чуяла угрозу этого каменного мешка.

– Открой решетку, – выдохнул Дамьен, голос хриплый, сорванный.

Генри подошел, вставил второй, еще более зловещий ключ в чудовищный замок. Глухой, металлический щелчок прогрохотал по подземелью, как удар молота по наковальне. Решетчатая дверь отъехала с пронзительным скрежетом по каменному порогу.

Дамьен перешагнул низкий порог. Холод камня пронзил подошвы сапог. Запах застоя, отчаяния и ржавчины ударил в ноздри. Он медленно, с бесконечной осторожностью, опустил Элиану на грубую подстилку. Поправил простыню, стараясь прикрыть ее от беспощадного взгляда решетки и ледяного камня. Она вздрогнула конвульсивно, открыла глаза – мутные, дикие, полные неосознанного страха и нарождающейся ярости.

– Тссс, солнышко... – прошептал он, едва касаясь пальцами ее ледяной виска. Голос предательски дрожал. – Спи... Это... надо пережить.

Он наклонился, прижался губами к ее холодному лбу. Поцелуй был краток, как удар кинжала, и бесконечно горьким. Дольше – значило сойти с ума.

Дамьен выпрямился. Сделал шаг назад. Еще шаг. Вышел за пределы решетки. Стоял в пяти шагах, впиваясь взглядом в ее фигуру, свернувшуюся на соломе под белым саваном простыни. Кулаки сжались до боли.

Генри схватил кованый край решетчатой двери. Металл завыл по камню. Дверь начала закрываться. Медленно. Неотвратимо. Неумолимо.

Дамьен не отрывал глаз. Он видел, как муть в ее глазах рассеивается, как зрачки расширяются, фокусируясь на массивной решетке, на его фигуре по ту сторону. На ее бледном лице застыло немое непонимание, сменяющееся ужасающим осознанием. Губы приоткрылись для крика, который не вырвался.

Решетка сошлась с глухим, окончательным лязгом. Звук металла, вбивающего последний гвоздь. Генри повернул ключ в гигантском висячем замке. Щелчок звучал негромко, но абсолютно финально в гробовой тишине подземелья. Звук замер, оставив после себя тяжелую, непроглядную тишину, нарушаемую лишь учащенным, агрессивным шипением из-за решетки.

Дамьен замер как вкопанный. Он смотрел сквозь могучие кованые брусья на свою любовь, свою ошибку, своего новорожденного монстра. Решетка была закрыта. Ключ – в руках Генри. Свобода Элианы – погашена. Его собственная свобода от вины – похоронена в этом каменном мешке вместе с останками их человеческого счастья. Тишина сгущалась, наполняя подземелье тяжестью непролитых слез и неназванного горя. Он не слышал ничего, кроме яростного биения своего почти смертного сердца и зловещего шипения из-за решетки.

Этот первый миг ужаса и осознания заточения растянулся, затвердел, превратившись в нескончаемую пытку времени. Каждый день у решетки был адом, выкованным из его собственных ошибок. Дамьен стоял в ледяном полумраке подземелья, впиваясь пальцами в холодные, неподатливые брусья решетки, и смотрел. Смотрел, как его свет, его любовь, его Элиана разрывается на части в каменной темнице.

Ее агония была физической пыткой для него. Он стоял за решеткой и видел, как она металась по каменной клетке, словно загнанный зверь, наделенный нечеловеческой скоростью и силой. Душераздирающий вой разрывал тишину подземелья, сливаясь со скрежетом когтей по камню и глухими ударами ее тела о непоколебимые стены и прутья. Ее прекрасное лицо искажала звериная гримаса, глаза превратились в два уголька безумия. «Это не она, это тварь, которую ты создал!» – кричал в нем внутренний голос, вбивая клин вины глубже с каждым ударом ее кулака о камень, отдававшимся болью в его ослабевшей, смертной груди.

Приступы ярости сменялись жадной, унизительной жаждой. Он бросал ей пакеты с кровью – холодной, чужой, необходимой. Видел, как она набрасывалась на них с жадностью падальщика, разрывая пластик зубами и когтями, хлюпая, задыхаясь в своей ненасытной потребности. Это падение – падение ее прежней утонченности, грации в эту животную бездну – было для него как удар ножом. Он отворачивался, содрогаясь от тошноты, от соучастия в этом акте деградации, чувствуя себя сообщником в уничтожении всего, что в ней любил.

Но самой жестокой пыткой были моменты просветления. Когда ярость внезапно стихала, смывая безумие, оставляя лишь ошеломленную пустоту. Она замирала, дикие, но узнающие глаза медленно оглядывали камеру. Видела запекшуюся кровь на изорванном платье, царапины на руках, ужасающую реальность каменных стен и непробиваемых прутьев. И тогда раздавался крик. Не звериный, а человеческий, пронзительный до мурашек крик чистого ужаса и беспомощности.

– Дамьен! Что это? Где я? Выпусти! Пожалуйста, выпусти меня! Я не хочу тут быть! Это кошмар!

Ее голос, хриплый от предыдущих воплей, звучал детски беззащитно. Она бросалась к решетке, вцепляясь в холодные прутья, прижимая искаженное страхом лицо к металлу. Настоящие, горькие, человеческие слезы текли по ее грязным щекам.

В этот миг его сердце разрывалось на части. Слезы жгли его собственные глаза, подступая огромным комом к горлу.

– Милая… Солнышко… Я здесь! Я здесь! – хрипел он в ответ, прижимая свою ладонь к ее пальцам через преграду. Беспомощность душила его сильнее любой петли. Он был готов сорвать замок голыми руками, разрушить стену, вынести ее на свет, прочь от этого ада. Видение Айсы, угроза кланов – все меркло перед мукой в ее глазах. Он плакал. Беззвучно, но отчаянно, стоя в позоре своей новой, смертной слабости по ту сторону решетки. Слезы смешивались с пылью веков на его щеках. В ее глазах он видел своего прежнего светлячка – того, кого любил, – запертого и терроризируемого чудовищем, которое сам же и породил своей кровью и небрежностью.

Именно в эти моменты хрупкой надежды он совершал роковой шаг предательства. Желая утешить, коснуться, хоть каплей тепла смягчить ее боль, он приближался. Но стоило ему сделать шаг ближе к решетке, его запах – запах смертной, теплой, невероятно притягательной крови – достигал ее. Человеческий ужас в глазах гас мгновенно, словно выдутый ветром. Зрачки расширялись до бездонных черных дыр, наполняясь внезапной, первобытной жаждой. Рыдания срывались на полуслове, превращаясь в низкое, угрожающее рычание. Она притягивала лицо к решетке, как ошпаренная, шипя, огрызаясь, всем видом показывая зверя, почуявшего недоступную добычу. Ее взгляд прожигал его насквозь – смесь ненависти к тюремщику и неконтролируемого, животного желания к его крови.

Это было самым убийственным предательством. Он – источник ее проклятия, ее тюремщик, и теперь – главный объект ее кровожадного инстинкта. Его собственная, превращающаяся в человеческую, плоть предавала последние проблески ее разума с каждым его вдохом. Он не мог приблизиться, чтобы утешить, не спровоцировав монстра. Каждый его шаг в подземелье был изменой ее человечности. Каждая капля его крови, бьющая в жилах так близко, – ядом для ее души.

Его переживания были калейдоскопом ада, каждое мгновение складываясь в новую, мучительную картину.

Невыносимая вина грызла его изнутри острее любого клыка. Каждый ее стон, кровавый след на камне, взгляд, затянутый безумием – все кричало в его сознании: «Ты сделал это! Твоя кровь! Твоя ложь! Твоя жажда покоя!» Она была живым, дышащим укором его эгоизму, его роковой небрежности.

Беспомощная ярость кипела в ответ – ярость на слепую судьбу, на холодную Айсу и ее видения, на самого себя, на всю проклятую вампирскую сущность, которая, как червь, пожирала его Элиану изнутри. Но эта ярость, дикая и всесокрушающая, разбивалась о жестокую реальность: о его новую, смертную немощь, о холод прутьев, о невыносимую необходимость быть ее тюремщиком. Он мог лишь сжимать кулаки до боли, чувствуя, как бессилие разъедает его душу.

Физическая боль стала грубым, унизительным напоминанием о его новой природе. Немощь, всепроникающая усталость, ледяной холод подземелья, проникающий в кости, постоянное нервное напряжение – его тело, ставшее смертным, не было создано для такой пытки. Головокружение подкатывало волнами, колени подгибались от слабости, спина ныла от бесконечных часов стояния у решетки, а в груди постоянно горело от вины и бессилия.

Страх и отчаяние висели над ним черным саваном. Страх, что эти редкие моменты просветления – последние, что она навсегда останется запертой в теле чудовища. Страх, что его собственные, столь хрупкие теперь, силы вот-вот иссякнут окончательно, и он рухнет, не в силах даже смотреть на ее муки. Но сильнее всего было отчаяние – ледяное, всепоглощающее понимание, что выхода нет. Никакого. Только решетка, разделяющая их. Только эти сырые, безжалостные стены. Только бесконечная агония, их общий, выкованный из его ошибок ад. Он был заперт в нем навсегда, на расстоянии трех шагов от своей погибшей любви и созданного им кошмара.

Он стоял у решетки, тень прежнего Древнего вампира, дрожащий смертный с глазами, полными бездонной муки. Каждый вдох Элианы за решеткой был вдохом его личного ада. Каждый ее крик – эхом его собственного крика души. Он держался только на последней тонкой нити – надежде, что этот кошмар когда-нибудь кончится, и она вернется. Но даже эта надежда уже пахла кровью и отчаянием.