Ненависть со вкусом омелы

Глава десятая. Кристиан

Сколько себя помню, моя жизнь всегда была каким-то необъяснимым экспериментом свыше, который наказывает меня за грехи других людей, словно карма рандомно выбирала человека и в итоге остановилась на мне. Я всегда думал, что живу где-то между миром живых и миром мертвых, в тени, которую оставляют те, кто действительно виноват. Я видел, как счастливые судьбы разворачиваются вокруг меня, и все, что оставалось мне – это наблюдать, завидуя и уязвимо прячась в своем собственном одиночестве. Каждый раз, когда что-то хорошее случалось с другими, я чувствовал, как в душе поднимается волна горечи. Это было почти физически: как если бы камень опускался в грудь, напоминая мне, что у меня не было права на счастье. Я видел, как мои близкие люди подвергались испытаниям из-за моих неудач. Каждый семейный ужин, каждая встреча с друзьями становились сроком для меня – в ожидании, когда вместо смеха заговорят о тех, кто страдает или тех, кто уходит. А я оставался в центре всего этого, как неугомонный бродяга, не имеющий права быть счастливым.

В детстве мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, как ко мне относятся окружающие. Страх, настороженность – все эти эмоции прокрадывались в их глаза, как будто я был разносчиком болезни. Я не мог говорить об этом, не мог разрывать тишину, которую сам же создал. Я чувствовал себя как проклятый, искалеченный судьбой, без возможности испытать истинную радость. Горечь от сознания того, что другие уносят мое счастье с собой, как часть своей жизни, разъедала меня изнутри.

С каждым днем, чем я становился старше, тем все труднее мне было вздыхать, все сложнее просыпаться и смотреть на мир, полный надежд и мечтаний. У меня не было сил противостоять этой предопределенности, не было желания бороться.

— Все идет из семьи, — как-то раз произнесла подруга нашей семьи, разговаривая по телефону, когда она в очередной раз вместо родителей забирала меня после занятий в младшей школе. Ариэль работала психологом, поэтому она часто отвечала а звонки людей даже вне рабочее время. — Если ребенок чувствует, что он не нужен, он замыкается, а если он становится свидетелем насилия, то его сознание и вовсе может измениться, он сам может стать таким, как насильник.

Все идет из семьи. Эту фразу я запомнил на всю жизнь. Я вырос в достаточно обеспеченной семье, но совершенно несчастной. Мой отец был весьма успешным бизнесменом, достигшим многого в жизни, но его главным недостатком была любовь к алкоголю, который делал его совсем другим человеком. Я нередко видел слезы мамы, которые она тщательно пыталась вытереть после очередных побоев. Эти сцены запечатлелись в моей памяти, как черные полосы на белом холсте – они искажали общую картину, делая мое детство похожим на гнетущий сон.

Каждую ночь, когда отец приходил домой, он приносил с собой не только бутылки, но и порцию страха. Я прятался под одеялом, зная, что эти звуки с кухни не предвещают ничего хорошего. В такие моменты мне казалось, что даже стены нашего дома пропитываются болью. Я мечтал о том, чтобы в нашем доме снова воцарилось спокойствие, о том, чтобы мама улыбалась без следов боли на лице. Но каждый раз, когда я пытался заговорить с ней об этом, то видел, как ее глаза наполняются страхом и печалью. Все слова, которые я хотел произнести, разбивались о ее рану, потому что она знала, как трудно менять людей, как сложно бороться с темным началом, которое съедало нашего отца. Я умолял ее уйти. Падал на колени, дергал за руки, кричал, что так жить нельзя, но в ответ мама лишь грустно улыбалась, качала головой, а затем уходила в спальню, где запиралась на замок. А я сидел на холодном полу посреди гостиной, не понимая, почему она не может просто собрать вещи и уйти. Почему она должна и дальше продолжать терпеть его дурные привычки, измены и его самого.

Мои детские мечты о счастливой семье постепенно растворялись, как утренний туман. Я рос с осознанием, что деньги не могут купить семью и что успех – это лишь обертка. С каждым днем я наблюдал, как мать унижалась, как она искала утешение в своей хрупкости. Я чувствовал себя беспомощным, как будто стал зрителем в собственном доме, лишенным права голоса. Отец всегда издевался только над мамой. Не только физически, но и эмоционально. Он, казалось, находил удовольствие в ее слезах, в том, как она ломалась под тяжестью его слов и ударов. Я часто думал об этом, наблюдая из укрытия, где прятался от его ярости, зная, что на мне нет ответственности за то, что происходит. Меня он считал чем-то святым, чем-то, к чему прикасаться нельзя. Оправдывал это тем, что я его единственный наследник, а мама всего лишь женщина. В его глазах я был не просто сыном; я был символом его власти, его возможности контролировать. Он говорил мне, что я должен следовать его стопам, что у меня есть судьба, о которой другие могут только мечтать. Но что же за судьба, если внутри меня растет только ненависть к этому миру, такому несправедливому и жестокому? Я понимал, что эта «слава» и «успех» основываются на боли той, кто любит его безусловно.

Однажды, когда я больше не мог слышать душераздирающие крики мамы, я выбежал из комнаты и попытался дать отцу отпор. В тот момент, кажется, у меня была одна мысль — защитить ее, хоть как-то остановить этот ад, который превращал наш дом в темную тюрьму. Я помню, как шел к двери, сердце колотилось так, что казалось, его слышат на улице. Но каждый шаг давался с трудом, как будто я тащил на себе груз всего мира. Тогда-то он перестал видеть во мне послушного мальчика и начал срываться не только на маме, но и на мне. Я стал для него обузой, препятствием на пути к его злорадному освобождению от собственных страхов и комплексов. Я не знал, чего ожидать: жестоких слов или ударов. Но, собрав всю свою храбрость, я поднял голову и встал к нему лицом к лицу. Отец посмотрел на меня, и в его зрачках мелькнула тень того, что когда-то было отцом, который любил меня, играл со мной, дарил мне радость. Но эта тень быстро растворилась, оставив после себя только бездну ярости и ненависти. Эти пытки были страшными. Я никогда не думал, что человеческое сердце может загрубеть до такой степени. Удары не только больно отзывались в моем теле, но и в душе оставляли уродливые шрамы. Каждый раз, когда он поднимал руку, в моем сознании раздавался треск разрушающегося мира, и я чувствовал, как что-то ценное уходит, как песок сквозь пальцы.

Когда я подрос, мне хотелось вырваться из этого ада, но куда бы я ни пошел, травмы оставались со мной. Я уже не знал, как правильно любить. Взрослея, я сталкивался с тем, что всем, что я знал о жизни, было извращенным. Когда другие мои сверстники говорили о романтике и дружбе, я лишь умел прятать свою боль, надевать маску безразличия. На самом деле же, внутри меня было полное опустошение.

Все изменилось, когда отца посадили в тюрьму за какие-то махинации в бизнесе. Я помню, как в тот день утром светило солнце, и мне казалось, что мир вокруг раскрыл свои объятья, готовый принять нас обратно в нормальную жизнь. Но когда сотрудники правоохранительных органов вошли в наш дом, сжимая документы с логотипами, которые внезапно стали знаком беды, я понял, что этот свет не больше, чем обманчивая иллюзия.

Оказалось, что Дэниел Холмс был не только тираном в семье, но и мошенником в работе. Эти две его реальности переплетались в какой-то непонятной системе обмана, и я теперь не мог отделить одно от другого. Он был человеком, которого я знал и ненавидел, с одной стороны, и невидимым монстром, жрущим наше благополучие, с другой. В наш дом снова вернулся покой, но в моей душе уже были трещины, и вместо прекрасных бутонов в них прорастали гнилые сорняки. Тишина стала пугающей. Теперь я не слышал криков и ругани, которые были привычными фоновыми звуками к вечеру. Но этот покой стал еще более ужасным, ведь вместо него я столкнулся с глухим эхом собственного страха и одиночества.

Спустя годы мама таки смогла забыть отца. Она смогла выбраться из кокона собственных страхов и открыть свое сердце для новой любви. Более чистой и искренней, не причиняющей страдания. Логан Келли помог маме справиться со всеми травмами, он залатал ее боль и открыл дверь в их будущее. Он стал моим настоящий отцом.

Но я так и не пережить то, что было. Я понимал, что любовь не должна приносить боль, но после того, что я видел в детстве, она стала для меня под запретом. Я не мог забыть те сцены, ту атмосферу, в которой любовь оборачивалась ненавистью, когда нежные слова превращались в упреки и слезы, когда забота оборачивалась эгоизмом. Эти воспоминания, как острые осколки, продолжали рвать мою душу на части, напоминая о том, каким ужасным может быть это светлое, но опасное чувство. Я боялся. Боялся любить. Боялся открываться кому-то, ведь в глубине души знал, что любовь в большинстве случаев не бывает безболезненной. Страх причинить другому человеку боль заставлял меня замыкаться в коконе одиночества, выстраивая вокруг себя стену, которую никто не мог разрушить. Я наблюдал за окружающими, как они смеялись, чувствовали себя счастливыми и мне становилось невыносимо больно. Мне хотелось быть среди них, но каждое движение вперед вызывало жгучую ностальгию о том, чего я никогда не имел. Когда кто-то пытался приблизиться, сердце замирало от паники. Мне было страшно, что, открывшись, я причиню этому человеку страдание, такое же, какое сам перенес. Я не хотел разрушать жизни, даже не думая об этом. Безысходность и отчаяние окутали меня, как густой туман, где не видно ни конца, ни начала. Я знал, что нравлюсь девушкам. И чем старше я становился, тем больше воздыхательниц у меня было. Но за все мои семнадцать лет я так ни разу и не испытывал всю прелесть романтических отношений.

Теперь, когда я смотрю в зеркало, видя отражение, я больше не вижу сына успешного бизнесмена. Я вижу человека, которому запрещено чувствовать, не позволяющего себе мечтать о жизни, которая напоминала бы норму. Я остался пленником своего прошлого, не знающим, что такое любовь и дружба.

Наверное, поэтому я и ненавидел Виолетту Эшфорд с самого детства. Она стала моим проклятием еще с первой минуты знакомства. Нет, с первой секунды. Вечно улыбающаяся, смеющаяся девочка, окруженная заботой и любовью всеми, на кого она удосужилась взглянуть. Эта маска счастья, которую она носила, просто бесила меня. Я был уверен, что за этой яркой оболочкой скрывается пустота, но, глядя на нее, понимал, что это лишь мое болезненное восприятие. Я знал, что в моем сердце теплилось что-то похожее на зависть. Она беззаботно гуляла по жизни, обходила все преграды с легкостью, которую я не мог себе позволить. Каждое ее слово, полное искренности, резало по моим душевным шрамам, открывая старые раны, о которых я давно пытался забыть. Кто-то говорил, что у нее ангельская натура, но я лишь видел в ней демона, пришедшего искушать меня, чтобы я снова почувствовал боль.

Не знаю, почему я так остро чувствовал ее присутствие. Может, дело было в том, что мы были в одном круге, и если она сияла на своем небосклоне, то я лишь оставался завуалированной тенью, погруженной в постоянный мрак. Каждый ее смех обжигал как ядовитая стрела, каждый день напоминал мне о том, какому счастью я не был достоин. Я отчаянно пытался игнорировать ее: избегал разговоров, уходил, когда она приближалась. Но это было бесполезно. Ее свет словно искал меня, и даже находясь в далеком углу, я чувствовал его теплоту, что лишь мучило мои чувства.

В детстве каждый вечер, когда я возвращался домой, где стены сжимались, а воздух становился густым от старой злобы, я думал о том, как легко Виолетта смеется среди своих друзей. Она не знает, что такое страх, и не понимает, каково это – каждый раз собирать себя по кусочкам после очередного падения. Я чувствовал, как ненависть наполняет меня, перетекает и сжимает сердце, заставляя меня изживать на себе собственную тиранию. С каждым годом это невыносимое чувство крепло. Мне казалось, что внутри меня растет мрак, который никогда не будет иметь своего выхода. Я был скован, как зверь в клетке, в то время как она летела в небесах, завораживая всех вокруг. И даже когда я пытался вырваться – подняться, ответить, показать себя, – чувства лишь усиливались, оставляя только пустоту внутри.

Я не знал, чем это закончится, но осознавал, что я вечно останусь в тени собственных переживаний. Когда бы Виолетта не проходила мимо меня, я ощущал ее свет, как напоминание о том, что у меня нет шансов. И каждый раз, когда она смеялась, я чувствовал, как ненависть, которой я так старался избавиться, только усиливается, заполняя меня до краев, как будто бы она становилась главной частью моего существования. Я понимал: у нее есть все, а у меня нет ничего, кроме этой бездонной тьмы, для которой не будет избавления.

Сейчас всю свою злость я изливаю в спорт. После школы сразу стараюсь уйти в спортивный зал, где меня ждет тренер. Иногда мы занимаемся боксом, но большую часть времени я просто качаю мышцы. Это мне очень помогает. Я забываю о своих проблемах, чувствуя, как меня накрывает лишь облегчение. Я жду своего совершеннолетия, чтобы поскорее убраться из этого города, больше не видеть всех этих лиц, что встречаются мне на пути, и самое главное – не видеть ее.

Осталось совсем немного. Всего полгода. И я покинула Оушенбрук раз и навсегда.