Ненависть со вкусом омелы

Глава тридцатая. Рождество, поцелуй и омела

Кристиан в теле Виолетты

Рождество всегда казалось мне временем хрупких, почти прозрачных надежд. Говорят, в эту ночь принято загадывать то, чего жаждешь всем сердцем, и, будучи ребенком, я из года в год повторял один и тот же безмолвный ритуал. Мое желание не менялось: я просто хотел, чтобы мы стали «обычными». Я мечтал о той тихой, почти скучной идиллии, которую видел в окнах чужих домов.

В моих мечтах отец, возвращаясь с работы, не приносил с собой тяжелую, удушливую тишину или запах надвигающейся бури, а просто целовал маму в щеку. Я представлял, как он стягивает галстук и идет на кухню, чтобы помочь ей с ужином, и как звон столовых приборов перекрывается обыденным, теплым смехом. Я хотел сидеть за одним столом, чувствуя себя в безопасности, и наперебой рассказывать о том, что произошло за день, зная, что меня слышат. Мне до боли хотелось, чтобы мои рисунки – те неумелые, искренние клочки бумаги, в которые я вкладывал всю свою душу, – не летели в мусорное ведро, едва я отвернусь, а бережно крепились к дверце холодильника, как самые важные сокровища в мире. Я просто хотел дома, в котором дышат любовью и уважением, а не страхом.

Но годы шли, и с каждым опавшим листком календаря моя вера в рождественское чудо истончалась. Она крошилась, как старая елочная игрушка, пока не превратилась в пыль. К подростковому возрасту я окончательно понял: небо не слушает детей, чьи просьбы слишком просты. Я перестал верить в чудеса.

А потом появилась Виолетта.

С ее приходом мой серый, выцветающий мир начал медленно, слой за слоем, обретать прежние яркие краски. Она ворвалась в мою жизнь со своим дерзким тоном, едкими шутками и вызывающим взглядом, который не давал мне окончательно замкнуться в себе. Мне нравились наши вечные перепалки – в них было больше жизни, чем во всем моем прошлом. Она стала моим личным «нормально», моим якорем в этой реальности.

Однако сегодня, закрывая глаза, я не вижу ее лица – того самого, с лукавой улыбкой и сияющими глазами. Вместо него перед внутренним взором застыли уродливые тени, оставленные рукой моего отца. Весь этот кошмар, от которого я так отчаянно пытался убежать, терзал меня во сне всю ночь. А утром, подойдя к зеркалу и надеясь увидеть там себя прежнего, я наткнулся на ледяную реальность. На моей щеке, прямо там, где должна была расцветать жизнь, горело багровое, наливающееся синевой пятно. Клеймо моего «семейного счастья», которое напомнило мне: как бы ярко ни светила Виолетта, тени прошлого все еще крепко держат меня за горло.

— Доброе утро, — в комнату зашла Лу и ахнула при виде моего лица. Она стушевалась, не зная, что сказать.

— Доброе. Ты уже позавтракала?

— Нет. Ждала, когда ты проснешься. Родители со стариками уехали по магазинам. Пойдем завтракать? Точнее, уже обедать. Время два часа дня, ахаха.

— Я сейчас спущусь.

Я натянул чистую футболку и вышел из комнаты. На лестнице все еще пахло хвоей от елки, стоявшей в гостиной. Она была идеально украшена, словно с картинки в журнале. Внизу, в столовой, Лу уже расставляла тарелки. Она старалась не смотреть на меня слишком пристально, и я был ей благодарен за это негласное правило: не спрашивать о том, что снится по ночам, и не копаться в том, почему утро наступает только в два часа дня.

— Кофе будешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да, покрепче, — ответил я, опускаясь на стул.

— Надо тебя загримировать пока родители не приехали, а то они будут в ужасе, — младшая Эшфорд положила мне на тарелку яичницу с жаренным беконом и овощами. — Повезло, что вчера они были заняты игрой в покер.

— Это, — я указал на синяк. — Пустяки. Виолетте досталось куда больше. Ты уже писала ей?

— Да. Она прислала фото.

Девочка протянула мне телефон, в экран которого я боялся заглянуть. Там было фото лица Виолетты (в моем теле). У нее была рассечена губа и бровь, на левой щеке было фиолетовое пятно. Она выглядела не так плохо, как я себе представлял. Если бы у нее вместо всего этого было просто месиво, я бы ни за что в жизни не смог простить себя за произошедшее, хоть Смурфетта и утверждает, что моей вины нет.

— Ей накрасит твоя мама, а я тебя. Завтракай, принимай душ, а потом я буду делать из тебя конфетку! — Луиза была в восторге от того, что сможет потренироваться на мне, а я не очень хотел бы быть подопытным кроликом в руках двенадцатилетней девочки.

Следующие часы превратились для меня в какой-то сюрреалистичный кошмар. Все началось с бесконечных баночек и тюбиков. Лицо стягивало от какой-то глиняной маски, которая пахла то ли лавандой, то ли свежескошенной травой. Затем пошли пенки, скрабы, после которых кожа казалась неестественно гладкой и беззащитной. Я чувствовал себя каким-то сложным химическим проектом, который Луиза ставила прямо на мне.

— Сиди смирно, — командовала она, когда я пытался почесать нос через слой липкой субстанции. — Если маска ляжет неровно, тон не ляжет идеально. А нам нужно идеальное лицо.

В ее глазах горела такая решимость, что спорить было бесполезно. Луиза следила за каждым моим шагом, за каждым вздохом. Она знала, как много этот вечер значит для Виолетты, и ее преданность сестре заставляла меня покорно терпеть даже обжигающий жар плойки и тянущее чувство от бигуди.

— Теперь волосы, — выдохнула она, включая фен.

Воздух в комнате наполнился сладковатым запахом термозащиты и лака. Я смотрел на себя в зеркало и едва узнавал. Это был я, но в то же время – кто-то совсем другой, созданный из слоев косметики и кропотливого труда Лу. Моя голова казалась тяжелой от всех этих манипуляций, а шея затекла, но я не жаловался. Каждый раз, когда я хотел сорваться и все прекратить, я вспоминал лицо Виолетты.

Луиза отошла на шаг, критически осматривая плоды своих трудов. Она выглядела уставшей, но довольной.

— Почти готово. Макияж и…, — прошептала она, и в ее голосе я услышал ту же нежность, которую всегда чувствовал сам, когда думал о Виолетте. — Осталось платье.

Я посмотрел на то самое нежно-голубое чудо, висящее на вешалке. Выдохнул и смирился со своей судьбой на сегодняшний вечер.

Виолетта в теле Кристиана

— Ты на удивление довольно послушно сидишь, — произнесла мама Кристиана, пытаясь замазать мой синяк на щеке. Он болел так сильно, что каждый раз, когда женщина притрагивалась в нему, я невольно жмурилась и шипела. — Я думала мне придется тебя связывать.

Она слабо рассмеялась.

Вчера вечером, когда она вернулась из участка, она сообщила, что отца Кристиана снова посадят в тюрьму, но теперь на еще больший срок. Помимо этого выписали ордер на пожизненный запрет на приближение к семье Холмсов.

Я сразу сообщила об этом Кристиану, но ответ я так и не получила.

— Я горжусь тобой, сынок. Какие бы дурные мысли не были в твоей голове, запомни, ты никогда не будешь, как он. ты самое светлое, что есть в моей жизни. Я очень люблю тебя, Кристиан, — Лаванда развернула меня лицом к себе и поцеловала в лоб, а затем развернула обратно к зеркалу. — Готово. Конечно, легкая синева все равно видна, но уже намного лучше, чем было до, как считаешь?

Я посмотрела на себя (в теле Кристиана) в зеркале. Светлые волосы парня, обычно лезущие в глаза, теперь были уложены назад. Слегка рассеченная бровь добавляла мужественности, разбитая губа немного ныла, но сейчас вместо открытой раны была лишь небольшая рана. Но самое главное то, что синяка действительно почти не было видно.

— Спасибо, — произнесла я, вставая со стула.

— Не за что, — Лаванда улыбнулась. — Твой смокинг висит в шкафу. Ты помнишь, что после бала вы вместе с родителями Виолетты приезжаете к нам?

— Да.

— Хорошо. И, Кристиан, мне нужно с тобой кое-что обсудить, — теперь уже она села на стул. — Как ты отнесешься к тому, если мы с Логаном… поженимся?

Я была бы рада, если бы Лаванда и Логан связали себя узами брака. За то время, что я живу в их доме, я каждый день вижу, как мужчина доказывает свою любовь. И я уверена, что Кристиан тоже будет рад. Однако я не смею что-то говорить его маме, пока не скажу ему.

— Мы можем обсудить это после мероприятия? — спросила я. Надеюсь Лаванда не воспримет это как то, что я, то есть Кристиан против.

— Хорошо, — она слабо улыбнулась.

Несмотря на то, что я была в теле парня, я решила, что сегодня не имею права грустить. Сегодня праздник, поэтому я должна забыть обо всех проблемах и просто наслаждаться весельем. Я без всяких внутренних капризов надела смокинг, а в назначенное время увидела свою машину у дома Кристиана.

Я слабо рассмеялась. И хоть фактически я сейчас парень, Холмс все равно приехал за мной.

Я накинула верхнюю одежду, а затем вышла из дома. Оказавшись в машине, я сразу обратила внимание на лицо парня (в моем теле). Оно было безупречно.

— И долго над тобой Лу издевалась? — я улыбнулась.

— Всего лишь как-то 3 часа, — парень взял мою руку и поцеловал тыльную сторону.

Прямо сейчас я была готова расплакаться от счастья.

— Ты готова? — спросил он.

— Как никогда, — ответила я. И это было правдой.

Мы приехали ровно в 19:00. Парковка была забита машинами, а сама школа учениками в красивых нарядах. Когда я переступила порог школы, мне на мгновение показалось, что я ошиблась адресом. Наше привычное здание, пропахшее мелом, старыми учебниками и вечной суетой перемен, исчезло. На его месте возник сказочный замок, окутанный предвкушением чего-то волшебного.

Коридоры были залиты мягким, приглушенным светом. Потолки исчезли под густыми гирляндами из еловых ветвей, с которых свисали крошечные серебряные колокольчики и хрустальные снежинки. На каждом шкафчике красовался аккуратный рождественский венок, а воздух, обычно сухой и пыльный, теперь был пропитан густым ароматом корицы, сушеных апельсинов и свежей хвои.

С высокого потолка спускались сотни тончайших светящихся нитей – казалось, будто над нами застыл бесконечный звездный дождь. Пол, натертый до зеркального блеска, отражал всё это сияние, создавая иллюзию, будто мы стоим на поверхности замерзшего озера.

В самом центре зала возвышалась она – королева бала. Огромная ель, достающая верхушкой почти до самых балок перекрытия. Она не была пестрой; её украсили только в белых и серебряных тонах, и тысячи крошечных огоньков пульсировали в её ветвях, словно живое сердце. Запах в зале был особенным: холодный, колючий аромат морозного воздуха, пробивающийся сквозь приоткрытые для проветривания окна, смешивался с дорогим парфюмом, лаком для волос и сладким запахом пунша, который ждал гостей на длинных столах, укрытых белоснежными скатертями. Тихая инструментальная музыка заполняла пространство, смягчая каждый звук, делая его приглушенным и таинственным.

Я сразу увидела Молли. Она стояла рядом со Стэнли. Мы давно нормально не общались, поэтому я была рада ее видеть.

— Вау! Привет! Виолетта, ты выглядишь просто великолепно! — произнесла девушка.

Она единственная помимо Лу, кто все знает.

— Спасибо, — произнес Кристиан.

— Наконец-то вы пришли. Уже совсем скоро все начнется, — произнес Стэн.

— Остальные, кто номинировал, уже пришли? — спросила я.

— Да. Сара и Дилан у стола с закусками, а Кассандра и Скотт стоят в первых рядах, — мы все двинулись в зал.

— Мне очень жаль, что вы не прошли в тройку…, — искренне произнес я.

— Да ладно. Это всего лишь бал. Для нас он был не так важен. Главное, что мы теперь пара, — Молли чмокнула парня в щеку.

— Это правда. Мы будем болеть за вас, — Стэнли обнял Молли.

— Дамы и господа, давайте начинать, — произнес наш директор, заходя на сцену.

Музыка тут же стихла, и гул сотен голосов сменился напряженным ожиданием. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок – то ли от сквозняка из приоткрытого окна, то ли от дикого волнения. Я крепче сжала руку Кристиана, и он ответил коротким, уверенным нажатием. Его ладонь была теплой, и это было единственным, что удерживало меня на месте.

Весь этот месяц мы жили в сумасшедшем ритме. Три пары, три команды, три стратегии. Мы с Кристианом буквально вывернулись наизнанку, организовывая мероприятия, которые должны были доказать, что именно мы достойны этих титулов.

Директор медленно достал из кармана пиджака золотистый конверт. В свете прожекторов он казался почти ослепительным.

— В этом году борьба была как никогда острой, — начал мистер Беркли, и его голос эхом разнесся по замершему залу. — Каждая пара привнесла в жизнь нашей школы частичку магии. Мы видели потрясающую организацию, лидерство и, самое главное, умение объединять людей. Но выбор сделан. Ученики проголосовали.

Сердце колотилось где-то в горле. Я мельком взглянула на Кристиана – он смотрел прямо перед собой, его челюсть была плотно сжата. Весь его образ, над которым мы так долго трудились, был безупречен.

— Итак, — директор вскрыл конверт. — По результатам общего голосования, Королем и Королевой нашего зимнего бала становятся...

Он выдержал театральную паузу, которая показалась мне вечностью. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как тихонько позвякивают хрустальные подвески на юбке платья Кристиана.

— Виолетта Эшфорд и Кристиан Холмс!

Зал буквально взорвался. Оглушительные аплодисменты, свист, восторженные крики моих подруг — всё слилось в единый поток звука. Я застыла на месте, не в силах поверить в услышанное. Мы это сделали? Правда?

— Что?! — крикнула Кассандра, а затем посмотрела на нас.

Однако сейчас меня не волновало ни ее гневное выражение лица, ни зависть, ни скверные слова в наш адрес.

Мы это сделали…

Я почувствовала, как Кристиан облегченно выдохнул и, не сдержавшись, притянул меня к себе для крепкого объятия. Вспышки камер слепили глаза, а сверху посыпались серебристые конфетти, кружась в свете синих ламп, словно настоящий волшебный снег. В этот момент, глядя на ликующий зал и чувствуя тепло Кристиана, я поняла, что все наши ссоры, усталость и бесконечные примерки стоили этого мгновения триумфа.

— Виолетта и Кристиан, прошу вас подняться на сцену, — директор уже держал в руке женскую корону.

Кристиан (в моем теле) сделал шаг, и шлейф его платья мягко зашуршал по полу, усыпанному блестками. Он протянул мне руку – ту самую, теплую и надежную, – и я вложила в неё свою, чувствуя, как дрожат мои пальцы.

Когда мы поднялись на помост, мистер Беркли взял две короны. Первая, изящная и тонкая, опустилась на мою голову. А вторую, массивную, сверкающую серебром, он с легким замешательством, но твердой улыбкой надел на Кристиана.

Вспышки камер стали еще ярче. Я видела, как Кассандра развернулась и начала проталкиваться к выходу, не в силах выносить наш триумф. Её время закончилось.

Кристиан наклонился к моему уху, и я почувствовала легкий запах лака для волос и той самой цветочной пенки, которой всегда пользовалась сама.

— Ну что, Эшфорд, — прошептал он, и в его глазах вспыхнули озорные искорки. — Кажется, одно твое желание исполнилось.

Я рассмеялась, чувствуя, как по щекам катятся слезы счастья.

— Ты самый лучший Король, которого только можно было представить.

— Прошу, с вас первый танец, — мистер Грей указал рукой на танцпол.

Скрипка коснулась тишины осторожно, почти неслышно, но этого хватило, чтобы сотни голосов вокруг мгновенно смолкли. Толпа расступилась, образуя живой коридор, в конце которого остались только мы двое. Свет прожекторов сузился до одного яркого круга, выхватив нас из полумрака зала, и в этот момент реальность начала медленно плавиться.

Кристиан сделал шаг навстречу. Я положила ладонь в его руку, и тепло его кожи стало единственным якорем, не дающим мне окончательно потеряться в этом сияющем пространстве. Его пальцы уверенно переплелись с моими, а другая рука легла мне на талию – твердо, надежно, так, как умел только он.

— Готова? — одними губами спросил он.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова из-за бьющегося в горле сердца.

Музыка набрала силу. Знакомый ритм – раз-два-три, раз-два-три – подхватил нас, отрывая от пола. Мы начали движение, и мир вокруг превратился в размытое пятно из синих и серебристых огней. Исчезли стены спортзала, исчезли лица учителей и одноклассников. Осталось только ощущение полета и ритмичный стук наших сердец, который, казалось, звучал в унисон с оркестром.

Мы кружились, и в этом движении была какая-то первобытная магия. Я чувствовала каждый его шаг, каждое мимолетное движение плеч. Мы были словно две части одного механизма, который наконец-то заработал идеально. В центре этого ледяного дворца, под взглядами сотен людей, мы создали свой собственный купол тишины и близости.

Я запрокинула голову, встречаясь с его взглядом. В нем не было больше того холода, который он так часто демонстрировал миру. Там было что-то глубокое, искреннее и пугающе нежное. В этот момент не имело значения, через что мы прошли за этот месяц, сколько часов провели в спорах и как сильно устали. Был только этот танец. Только бесконечное парение в невесомости.

Свет сверху дробился на тысячи бликов, отражаясь в зеркальном полу, и казалось, что мы танцуем прямо по звездам. Время растянулось, превратив несколько минут в вечность. Каждый поворот, каждый наклон головы ощущался как откровение. Наши вдохи и выдохи стали общими, и я поймала себя на мысли, что хочу, чтобы эта музыка никогда не заканчивалась.

Когда финальный аккорд, протяжный и торжественный, наконец замер под сводами зала, мы остановились. Мы всё еще стояли в центре круга, не разрывая объятий, тяжело дыша и не сводя друг с друга глаз. Тишина была оглушительной. Конфетти медленно, словно в замедленной съемке, опускалось на нас, сверкая в лучах софитов, как настоящий снег. И в этой звенящей пустоте после музыки, он притянул меня к себе и поцеловал. Так сладко, что я едва не потеряла сознание.

Я чувствовала вкус мяты и того самого праздничного пунша, но прежде всего – вкус абсолютного, головокружительного счастья. Мои пальцы запутались в его волосах, удерживая его рядом, а колени действительно стали ватными. Если бы не его сильные руки, я бы точно осела прямо на этот зеркальный пол, усыпанный серебром.

Резко я почувствовала прилив странный ощущений. Сначала резкий холод, затем колкость во всем теле, а после сильную слабость. Кристиан тоже слабо отшатнулся, хватаясь за голову. Через несколько секунд, когда дыхание восстановилось, мы взглянули друг на друга.

Я не верила…

Я просто не верила…

Я снова я.

Кристиан снова Кристиан.

Мой взгляд упал на пол. Я увидела себя в платье, в котором только что был парень, а он теперь стоял в моем смокинге. Я начала трогать свое лицо, волосы, тело, все еще не веря, что все вернулось на свои места.

— Мы что… Снова стали собой? — едва слышно прошептала я.

Другие ученики уже не обращали а нас внимание. Заиграла подвижная музыка и все начали танцевать.

Кристиан смотрел на меня с такими же удивленными глазами.

— Мы снова стали собой, — заключил он.

Парень подошел ко мне, подхватил на руки и закружил. Я рассмеялась, запрокинув голову назад, а после, приглядевшись в потолок, тихо ахнула.

Омела.

Кристиан тоже посмотрел в потолок. На его лице промелькнула знакомая лукавая усмешка, но в глубине глаз светилось нечто гораздо более важное – спокойствие человека, который наконец-то обрел то, что искал всю жизнь. Он медленно опустил меня на пол, но не разомкнул объятий, удерживая меня в этом хрупком, сияющем «сейчас».

В эту секунду я точно знала: что бы ни ждало нас за дверями этого зала, мы со всем справимся. Ведь в эту ночь, под присмотром маленькой зеленой веточки и тысяч рождественских огней, мы наконец-то нашли путь домой. Друг к другу.