Официантка для Босса (СИ)

Глава 32 Ночь откровений ч1

Стою я на крыльце, смотрю на этого бедолагу в его многотысячедолларовом костюме, испачканном в деревенской грязи по самую душу. На его машину с двумя пробитыми колесами.

Думаю, что делать. Выбора у меня, по сути, ноль.

— Ладно, — вздыхаю я, открывая дверь пошире, — заходи. Но предупреждаю: условия спартанские. Ванная — во дворе, горячая вода — роскошь, а интернет ловит только на крыше сарая, и то если встать на одну ногу и поймать нужную волну.

Он переступает порог моего детства, и его взгляд сразу цепляется за кружевные салфетки на комоде, вышитые ещё прабабкой.

— Проходи. Можешь переночевать, если будешь вести себя прилично. Если нет…

— Буду.

— Правила простые, — объявляю я, стараясь сохранить суровость, хотя внутри уже поднимается смех, — не шуметь после девяти, не трогать бабушкины закрома с вареньем и не пытаться починить телевизор. Он не работает.

— Я поговорить приехал.

— Поговорить? Вот оно что… Пижаму одевать будешь? Без пижамы откровений не будет. Ну так что?

Никита молча кивает, осматриваясь с видом исследователя, впервые попавшего на Марс.

А я думаю: «Ну что, миллиардер, готов к ночи в аутентичных русских условиях? Сейчас узнаешь, что такое настоящий гламур по-деревенски».

Смотрю на него, на этот помятый, некогда безупречный костюм. Выглядит он сейчас как павлин после ливня. Жалко, конечно, но и смешно.

— Мне конечно, как-то неудобно.

Он явно чувствует себя не в своей тарелке.

— Погоди, — говорю и лезу в бабушкин сундук, — сейчас решим твой «кризис идентичности».

Достаю оттуда пижаму. Не какую-то там, а бабушкиного фирменного кроя — мешковатую, из байка в ярких жёлтых уточках.

Вещь, которая должна присутствовать в гардеробе любого уважающего себя деревенского мачо.

— Держи, — протягиваю ему этот шедевр сельской текстильной промышленности, — не ношенная, не латанная, не шитая, не одеванная.

Он таращится на пижаму с причудливым рисунком.

— Она мне мала будет, мне кажется.

— Кажется, как говориться, перекрестись. Она эту пижаму деду шила. А дед здоровый был, не то что…

Я запнулась, Волков и так смотрит на меня из под лобья.

— Короче не переживай, она тебе в пору будет. Считай что это ваш мужицкий деревенский корпоративный дресс-код. Без него здесь никак.

— Ладно, — Волков кивает.

— Ванная системы «бак-душ», кстати, на улице. Если замок заест — не паникуй, просто поднажми плечом. Проверено поколениями. Переодеться и помыться можно там. Тащи костюм попробую его отстирать.

Он берёт пижаму, держит её перед собой, как инопланетный артефакт. Лицо у него выражает всю гамму чувств — от лёгкого шока до полной капитуляции.

— Уточки просто чудесны… — это всё, что он может вымолвить.

— Ага, — киваю я, — не то слово! Они волшебные, делают сны позитивными. Считай, что это не просто одежда, это психоаналитический инструмент.

Он плетётся к двери, неся в руках пижаму как торбу.

Говорят же, смирение гордыни начинается с гардероба.

Возвращается, и я едва сдерживаю смех. Вид, конечно, эпичный. Миллиардер в дедовой пижаме — зрелище, которое нужно видеть.

Говорят же, смирение гордыни начинается с гардероба.

Он гладит себя обими руками по ребрам и рассматривает рисунок на прессе.

— А пижама ничего — удобная.

— Да, это точно. Жаль дед не успел поносить. Умер.

Волков ведет бровью, но молчит, смотрит на меня внимательно.

— Садись, — говорю я, подходя к бушкиному самовару, — сейчас будем лечить нервы. Деревенская ароматерапия.

Разжигаю шишки. Самовар начинает потихоньку потягивать, наполняя кухню уютным урчанием закипающей воды, которое не заменит никакой электрический чайник.

Достаю из полотняного мешочка деревенский фирменный сбор — мята, клюква со смородиновым листом, собранный соседкой и подаренный мне в первый же вечер.

— Что это?

— Это, — объявляю я, засыпая заварку в заварочный чайник, — сыворотка правды. Натюр-продукт. Все по-честному. В отличие от твоего кофе в небоскрёбах, где даже стаканчик пахнет поддельными обещаниями.

Наливаю ему первую кружку. Золотистый напиток дымится, разнося по кухне аромат лета.

— Пей. Первая чашка — чтобы отогреться. Вторая... — я прищуриваюсь, — чтобы язык развязался. У нас тут, понимаешь, традиция: за самоваром врать нельзя. Бабушка с того света сразу видит.

Он осторожно пригубливает. Лицо его выражает лёгкое удивление.

— Да, не элитный чай, — киваю я, — зато настоящий.

— Блин, это очень вкусно! Варенья бы!

Он делает ещё один глоток, и я вижу, как плечи его понемногу расслабляются.

Самовар ноет, поет свою неторопливую деревенскую песню, а аромат мяты и лесных трав висит в воздухе, словно живой дух уюта и приятного вечера.

— Признавайся, — говорю я, подливая ему ещё чаю, — чувствуешь, как заскорузлая городская душа потихоньку оттаивает? Это смородиновый лист действует. Он, кстати, не только простуду лечит, но и чванство с высокомерием выводит. Проверено. Чувствуешь?

Он смотрит на свою кружку, потом на меня. В его глазах уже не шок, а какое-то новое, непривычное выражение.

— У вас тут... — он начинает и замолкает, будто подбирая слова, к которым не привык,

— Что тут у нас? — наклоняю голову.

— У вас тут. Всё как-то по-настоящему.

— Неужели?

— Да! Я не думал, что мне в старом деревенском доме может быть так уютно…