Развод. Больше не люби меня

Глава 9

Саша

Минут двадцать Костя пытался доказать мне, что я валенок.

Вернее, что Милка не его дочь. Доводы были как под копирку с Идой Адамовной: и внешность не та, и поведение не то. Прицепились даже к тому, что говорит не те вещи, что должна.

Видимо, в их понимании Мила должна цитировать Ницше в свои четыре.

Не преминули пройтись и по ее ручке.

Так бывают, что детки рождаются неидеальными. Кто-то болеет невидимыми болезнями, которые можно распознать, когда ребенок уже взрослый, а мы о том, что у нас будет особенная девочка, узнали, еще когда Милка была у меня в животе.

Костя эту неидеальность принял тяжело. Ринулся по врачам — узнавать, можно ли сделать аборт и почистить меня.

Я же слепо смотрела в одну точку и не понимала, что за муха его укусила.

Нет указательного пальца.

Все остальные органы развиты отлично, ребенок сильный, здоровый.

Да и хрен бы с ним, с этим пальцем! Мне вообще было плевать.

В итоге Костя добился консилиума, участники которого шокированно переглядывался между собой. Я же вообще ушла из больницы, не дожидаясь результатов. Плевать мне было на них. Это мой ребенок, и я не дам к нему прикоснуться. Рожу! И вырастет у меня счастливая девочка.

Надо отдать должное врачам, которым пихали деньги по карманам, чтобы приняли верное решение, — они не поддались. Видимо, совесть все-таки взыграла. Вердикт был вынесен: рожать.

Костя рвал и метал, а я поглаживала живот.

А сейчас вот они с матушкой решили, что ребенок не их.

Да и пожалуйста!

Я уговаривать принять свое дитя не собираюсь. У Милки есть прекрасные бабушка с дедушкой, так что ее есть кому любить.

— И куда ты пойдешь с двумя детьми? Кому ты нужна, Саша? — Костя усмехается, а я не могу поверить, что это мужчина, которого я любила больше жизни.

Я устала от наших диалогов, от скандалов, от криков и ругани, так что молча поднимаюсь.

— И куда это ты?

— Искать нового отца своим детям, — бурчу.

Костя больно перехватывает меня, дергает на себя:

— Совсем охренела, а? Как ты смеешь такие вещи говорить!

Выдергиваю руку, причиняя себе еще больше боли, но плевать сейчас на это. Я не хочу, чтобы муж меня касался.

— А что такое, Костенька? Сам же сказал, что тебе нет особого дела до детей!

— Не до детей! Не во множественном числе.

— А-а-а, — тяну понимающе, — это ты меня так подводишь к торговле за Федьку.

— Он пацан умный, решение примет верное. За него я даже торговаться не собираюсь, ведь в конечном итоге он вернется сюда. И я не позволю тебе крутить с левыми мужиками у него под носом.

Фыркаю:

— Расслабься, Костенька. Это только твоя прерогатива, крутить леваком под носом у наших детей. И бабки верни мне, дорогой. Не вернешь, найму штат адвокатов!

— У тебя нет бабла! — вижу, что начинает суетиться.

— А я гонораром процент обозначу, — хмыкаю. — Предмет спора весит немало бабок, тебе ли не знать.

А потом я уехала. Забрала детей, села в свою старушку и рванула на юг, через желтые поля. Костя верещал, что я дура, раз увожу детей в ночь, но не останавливал.

Федя искоса поглядывал на отца и на меня, но не вмешивался. А Костя, увидев сына, тут же изменился — стал заботливым, улыбчивым и страшно переживающим.

Да. Я сбежала. И ни капли не жалею об этом.

— Федь, возьми плед, поспи, — пытаюсь нащупать плед на заднем сиденье.

Час ночи, в пути нам быть еще часов десять, так что лучше поспать.

— Бери пример с Милки, — улыбаюсь и смотрю в зеркало заднего вида.

Дочь мирно посапывает.

— Не, мам. Я буду тебя контролировать, вдруг ты уснешь, — Федя говорит абсолютно беззлобно, он и вправду будет контролировать.

— Я норм! — отвечаю бодро.

Скашиваю взгляд на сына:

— Ты как вообще, Федь? Расстроился, что я потянула вас в деревню?

— Я, конечно, думал, что каникулы проведу иначе, — вздох.

— Да, прости. Испания накрылась медным тазом.

Ни о каком совместном отпуске и речи быть не может.

— Да и хрен с ней, — отмахивается.

А я никак не комментирую этот «хрен», будь моя воля, я б что-нибудь позабористее выдала.

— У тебя девочка дома не осталась? — бросаю взгляд на сына.

В отблеске фар видно, как удивленно взлетают его брови.

— Ты чо, мать?!

— В смысле «чо»? Тебе четырнадцать, не четыре. Гипотетически такое возможно, вот я и переживаю.

— Забей, ма. У нас в классе одни козы.

Давлю в себе смешок.

— Не надо так о девочках.

— О девочках нет, о козах можно.

Гогочет.

Федька так и не засыпает, а на рассвете просыпается Милка, и под дружный хохот едем дальше.

Телефон молчит. Костя даже не интересуется, как мы.

Наверное, довольный и свободный, побежал к Нике, а я… мне под сорок, и я возвращаюсь к родителям.