Станционные хлопоты сударыни-попаданки

Глава 12.

У меня разве что пар из ушей не шёл, ещё гуще, чем из паровозной трубы. Такой подлости я от Климента Борисовича никак не ожидала. Отец отзывался о нём, как о человеке мягком, но сообразительном. На деле же вся сообразительность Толбузина-стершего, как выяснилось, сводилась к заискиваниям перед столичным инспектором. Оставалось надеяться, что Вяземский всем тут задаст хорошего жару. А я умываю руки.

В моей помощи не нуждаются? Прекрасно! Ещё один коллапс на станции, и новый начальник взвоет в потолок. Тут уж никаких сомнений. Вопрос только, чем обернётся этот коллапс. Железнодорожное хозяйство — это вам не репу сажать. Тут люди могут погибнуть, как погиб мой отец. И, конечно, мне совершенно не хотелось проснуться однажды утром и узнать, что из-за некомпетентности Толбузина пострадали невинные души.

Но что я могла сделать? Сейчас меня переполняли горечь обиды и гнев за туполобость некоторых личностей. Вот только гневаться я могла сколько угодно, а реально изменить ситуацию не могла. Пока не могла. Для начала нужно было хотя бы остыть, чему весьма способствовала промозглая осенняя погода. Однако я не чувствовала холода — только злость.

И она едва не вспыхнула стократно, когда я заслышала за спиной:

— Пелагея, подождите же!

Господи, дай мне сил! Фёдор! Чтоб ему!..

— Пелагея, вам опасно ходить одной по путям! — этот идиот нагнал меня, когда я уже приближалась к одному из обходчиков.

Его звали Семён Трофимович Кувалдин. Он давно работал на станции, и наверняка был в курсе вчерашнего происшествия во всех подробностях.

— Пелагея!..

— У вас совсем нет работы? — я резко повернулась к Толбузину-младшему. — Неужто телеграф сломался?

— Насколько мне известно, телеграф исправен… — пробормотал Фёдор с абсолютно растерянным лицом.

— Так идите и удостоверьтесь в этом лично.

— Зачем?

— Затем, что вы, если мне не изменяется память, приставлены помощником телеграфиста, — я чуть не повысила голос, хотя, по правде говоря, лучше бы отвесила подзатыльник по этой безмозглой растрёпанной башке.

— Пелагея Константиновна, — вдруг улыбнулся Фёдор, — но я ведь не могу вас бросить…

— Ещё как можете.

— Нет-нет, это исключено, сударыня. Ежели б я вчера не доглядел…

— Вы до скончания времён будете напоминать мне о вашем подвиге? — спросила строго.

Толбузин обидчиво поджал губы:

— Да как можно?.. Я вовсе не считаю за подвиг своё деяние. Лишь забочусь о вас. Вам ведь нельзя нынче волноваться и оставаться одной. Да отец наказал…

— А вы всё делаете по указке отца?

Тут Фёдор уже взаправду обиделся:

— Ну, знаете ли, ваши слова разбивают мне сердце.

— Так сберегите его для будущих сердечных подвигов, — снова развернулась и зашагала к Кувалдину, надеясь, что уж теперь Толбузин оставит меня в покое.

Надеждам этим сбыться было не суждено…

— А всё же оставить вас, Пелагея, я никак не могу, — он вновь увязался за мной, и я решила, что лучшая тактика с навязчивым спутником — игнорирование.

— Здравствуйте, Семён Трофимович, — поприветствовала я обходчика, который спешно спрятал что-то в карман.

Как только он открыл рот и дыхнул на меня, сразу стало понятно — что именно он утаивал:

— Здравия вам, сударыня, — с горечью отозвался Кувалдин. От него несло спиртным за версту. Даже если бы он только что не пригубил горячительного, его густая рыжая борода и усы, кажется, навечно впитали этот гадкий запах. — Ох, горе-то какое, Пелагея Константиновна. Светлая память вашему доброму батюшке. Уж на что человек был толковый, внимательный, добрый.

— И терпеливый, — добавила я, припомнив, что мы с отцом не раз обсуждали, как поступать с такими работниками.

Пьянство на рабочем месте не было редким явлением. Но большинство всё же старались употреблять после смены. Впрочем, сейчас был особый момент — на станции царила скорбная атмосфера. Константина Аристарховича многие любили, и Семён Трофимович, видимо, горевал по-своему.

— И понимающий ведь какой-то… — продолжал лепетать Кувалдин. Он смахнул слезу из уголка глаза. — Пусть ему спится спокойно на том свете…

— Но мы пока мы с вами ещё на этом, мне бы хотелось увидеть то место, где прервалась жизнь Константина Аристарховича.

— Увидеть? — поглядел на меня, как на сумасшедшую, обходчик. — Да помилуйте, сударыня, чего там глядеть?

— Вы знаете, где это? Проводите меня.

— Сударыня… Да ведь смотреть-то не на что.

— Проводи сударыню, — вклинился Фёдор. — Пелагея Константиновна сама решит, на что ей смотреть.

— Ну, как скажете, барин…

Я бросила на Толбузина косой взгляд. Он раздулся от гордости, по всей видимости, вообразив, что совершил ещё один немыслимый подвиг.

— Идёмте ж… — махнул рукой обходчик.

Мы двинулись за ним следом. Идти пришлось немало — метров пятьсот по путям в сторону моста через Упу. Я хорошо знала это место — узкий, извилистый участок однопутки. Слева — крутой откос к реке, поросший уже зачахшими ивняком и крапивой, справа — насыпь из щебня и глины, в некоторых местах чуть помытая паводком. Участок давно нуждался в хорошем ремонте, так что не удивительно, что именно здесь и произошёл несчастный случай.

— Вот тута прямо… — проговорил Кувалдин, указывая на рельсы. Он снял шапку с головы, скомкал в кулаках и отвернулся, чтобы мы не увидели его накативших слёз. — Р-раз — и нет уж нашего Константина Аристарховича…