Станционные хлопоты сударыни-попаданки

Глава 50.

Карета двигалась неспешно, увозя нас в сторону Ясенков, где находились казённые будки работников железной дорогие. Многие служащие жили там, это было самое бесхитростное, зато бесплатное жильё, которого многие не смогли бы себе позволить. Там и проживал Савелий Михайлович Игнатов, к которому мы держали путь.

Признаться, я нервничала. Не только из-за вчерашнего потрясения с аварией или собственных недальновидных действий личного характера, но из-за того, что нам с Гавриилом Модестовичем в скорости предстояло. Сердце подсказывало: эта ниточка куда-то непременно приведёт. Не в тупик и не к очередному вопросу без ответа, а к чему-то очень важному. Не исключено, что наконец откроется тайна гибели моего отца. И, конечно, я многое бы отдала, чтобы это случилось.

Но вместе с тем совершенно не желала, чтобы Савелий оказался причастен. Ещё вчера мы плечом к плечу спасали маленькие жизни. Игнатов вёл себя самоотвержено, смело, настойчиво, как может поступать лишь чистый совестью человек. По крайней мере, я так считала раньше. Но если вскроется, что совесть обходчика далеко не так чиста, — как мне самой дальше жить с этим знанием? Что один и тот же человек способен сотворить благородное, настоящее дело, но одновременно способен и самый страшный грех...

— О чём размышляете, Пелагея Константиновна? — спросил Вяземский, заметив моё молчание.

Мы почти не общались в дороге, да и он верно заметил, что я ушла далеко в свои мысли.

— О том, возможно ли, чтобы один тот же человек способен содействовать и в гнусности, и в богоугодном творении, — без лукавства ответила я.

Кажется, инспектор сразу уловил суть моих дум и покачал головой.

— Сказать по правде, я также о том помышлял накануне, — проговорил он, глядя в окно. — Но ведь все мы не святы.

— Да, но грех греху — рознь... Одно дело — яблоко из чужого сада своровать. И совсем другое... — я не окончила свою мысль.

Но Гавриил Модестович кивнул понимающе:

— Мы непременно докопаемся до истины. И какой бы ни была она, важнее всего обличить правду. Быть может, те, кто несёт в себе тяжесть вины, как раз и способны на самые искренние и сильные поступки, дабы искупить хотя бы часть согрешённого.

— Пожалуй, вы правы, — согласилась я. — И вс же... Константин Аристархович всегда был добр к своим работникам. Не могу поверить, что хотя бы один из служилых мог замыслить недоброе на его счёт. Тем более — Савелий.

— Мы не знаем, что привело его на этот путь. И не станем судить, покуда вина не доказана. Однако вы должны быть тверды, невзирая на личные чувства.

Мне показалось, что эта реплика относилась не столько к Савелию, сколько к тому, что случилось между мной и князем. Потому я неосознанно сжала кулаки и выпрямилась.

— Пелагея Константиновна, если вам трудно, я могу пойти и один, — предложил Вяземский, чем только разозлил меня.

— Об этом не может идти и речи, Гавриил Модестович. Мы идём вместе. И это не обсуждается.

— Как пожелаете, сударыня, — после небольшой паузы ответил инспектор.

Карета остановилась. Вяземский вышел первым, снова подал мне руку. Мы очутились перед небольшим участком, посреди которого находилась будка — домом это сложно было назвать, но никто не жаловался на подобные условия.

Пройдя в калитку, мы двинулись к двери по протоптанной дорожке. Савелий открыл сразу же. И как только показался на пороге, стало понятно, что свой выходной день он проводит не самым здоровым образом.

— Пелагея Константиновна? Гавриил Модестович? — у обходчика вытянулось лицо при виде нас. Он явно засмущался своего растрёпанного вида. Мы не предупреждали о своём визите, а Савелий никого, видимо, не ждал, потому и вышел непричёсанный в одной рубахе. Он не был пьян стельку, но, судя по всему, недавно «принял на грудь».

— Здравствуй, Савелий, — начал инспектор. — Мы проезжали мимо и решили заглянуть к тебе с визитом.

— Надеюсь, не потревожили тебя? — ласково улыбнулась я.

— Полно вам, барышня! — замахал руками Игнатов. — Какие уж тревоги? Вы входите-входите! — он распахнул перед нами двери и посторонился. — Для меня честь видеть таких гостей! Да больно сиротлива моя избушка для благородных господ.

— Ничего страшного, — ответил Гавриил Модестович, пропуская меня вперёд себя. — Бедность — не порок.

— То-то и оно — не порок! — усмехнулся Савелий и прикрыл за нами дверь. — А средства ведь тоже никого не порочат! — он засмеялся шутке.

А у меня в груди всё сжалось в тот момент. И хотя своё волнение я замаскировала под натянутой улыбкой, это был первый нехороший сигнал, который невозможно игнорировать.

— Хотите, чаем вас угощу? — предложил Игнатов, пытаясь хоть как-то скрасить обстановку. — Авось не побрезгуете?

— Отчего же брезговать? Чай согревает и душу, и тело, — согласился Гавриил Модестович и украдкой огляделся, пока Савелий тут же бросился хлопотать с самоваром.

Я тоже осторожно осматривала жилище обходчика, но пока не находила ничего подозрительного. Кроме, разумеется, бушлата, что висел на стене среди прочей одёжи и прямо мозолил мне глаза.

— А чего это вы пожаловать изволили? — поинтересовался Игнатов, раздувая угли.

— Решили, что будет не лишним навестить героически отличившегося работника, — сказала я и присела на стул, потому что ноги стали подрагивать.

— Да тоже мне геройство! — сразу засмущался Савелий. — Дело-то обычное, житейское. Что ж я, детишек бы бросил? Да и вас, Пелагея Константиновна, никогда бы не подвёл! Мне вон — Климент Борисович выходной отписали, тому и доволен! А другого мне и не нужно!

— Ну, наверное, было бы неплохо, если бы тебя и премией наградили, — подхватил инспектор.

— Премия — дело хорошее, — рассудил Игнатов. — Да только Климент Борисович насчёт премии молчком. А мне что? Мне и так хорошо! Деньги, конечно, не лишние... Да только детишки-то важнее. Правильно же, Пелагея Константиновна?

— Всё так, — кивнула я. — Дети в целости и в безопасности. Это главное.

— О том и толкую, — вздохнул обходчик и украдкой покосился на неубранный стол, где стоял початый штоф водки, буханка хлеба и шмат сала.

Конечно, водка была не «Шустовъ». Да и вообще ничто другое в окружении не намекало, что у Игнатова могли быть лишние финансы. Может, он уже всё пропил? Хотя я никогда не видела его ни пьяным, ни просто выпившим на работе. А то, что в своё выходной человек расслабляется, как ему нравится, это уж не моё дело.

— Вы уж строго не судите, — проговорил Савелий, — что иными кушаньями вас не угощаю. Не ведал же, что гости прибудут. А то бы непременно нашёлся, чем вас попотчевать.

— Не беспокойся об этом, — отозвался Гавриил Модестович. — Мы ведь тоже без гостинца. Не подумали как-то.

— Ерунда! Ерунда! — стал отнекиваться Игнатов. — Вот уж пришла — и то праздник! В жизни в моей избушке таких гостей не бывало! И всё-таки... — тут он призадумался. — Что ж вас привело? — он глянул на нас уже без улыбки и, похоже, насторожился. — Неужто простому работяге столько чести?

Я ждала, что скажет князь, но он некоторое время молчал. Словно примерялся, какие слова подействуют лучше. При этом смотрел на Савелия с той прямотой, которая в конце концов напугала обходчика. Он растерялся и позабыл и про угли, и про чай. Уставился на нас испуганно. И это вновь послужило сигналом — нехорошим сигналом.

— Сказать по правде, Савелий, — произнёс Вяземский медленно и вкрадчиво, — пожаловали мы не просто так, а по делу.

— К..какому же делу?.. — запнулся Игнатов.

— Важному. Очень важному. Оно касается одного происшествия на станции. Не вчерашнего. А того, что случилось с месяц назад, когда погиб Константин Аристархович. Ты ведь помнишь тот день?

— Знамо, помню, — пробормотал Савелий. — Как же не помнить?..

— Ну, так вот. По нашим сведениям, ты в тот день был на службе, а значит, мог что-то видеть. Правда же?

Внезапно лязгнула чашка и упала со стола — Савелий по неаккуратности задел её рукавом. Чашка свалилась на пол и разбилась в дребезги. Но Игнатов так и остался стоять на месте, как вкопанный.

Ещё один сигнал. Третий.