Станционные хлопоты сударыни-попаданки

Глава 31.

Уже через пару дней Климент Борисович распорядился выделить мне в станционной конторе рабочий стол. Официально моя должность значилась как письмоводитель, а неофициально — «сиди, не отсвечивай». Тем не менее, мне даже выписали жалование в тридцать рублей в месяц, что по меркам тех же обходчиков, грузчиков и прочих простых работяг считалось почти роскошью. Моя работа заключалась в том, чтобы с восьми утра и до пяти вечера переписывать документы в нескольких экземплярах — телеграммы, рапорты, циркуляры, приказы, в общем, любую текущую документацию, коей имелось множество. Вдобавок за мной закрепилось ведение журналов входящей и исходящей корреспонденции, а также ведомости на расходы. Проще говоря, на меня свалили фактически всю бумажную работу, переделать которую не представлялось возможным, даже работай я по двадцать часов в сутки.

Тем не менее, я не роптала, а напротив — радовалась. Вся эта волокита была мне хорошо знакома, рутина меня никогда не пугала, многочасовые просиживания на стуле — и подавно. Да, мне бы хотелось заниматься чем-то посерьёзнее. Думаю, многие, в том числе сам начальник станции, прекрасно понимала, что я в состоянии выполнять намного более сложные задачи, но уже само моё назначение являлось из ряда вон выходящим. По всей Туле мгновенно расползлись слухи о «станционной барышне» — такую невидаль хотелось многим узреть воочию.

Одно дело, когда дочь начальника то и дело околачивается рядом с отцом — тоже прецедент, но не настолько уж вопиющий, потому что всё происходило неофициально. Но совсем другой коленкор — взять на железнодорожную работу девушку, к такому повороту Тула ещё не была морально готова.

И всё же обязательства мои исполнялись прилежно и в срок, из-за чего мне порой приходилось задерживаться дольше положенного часа. А это в свою очередь вызывало уважение. Ну, ещё и недоумение — особенно у одного индивида.

— Пелагея, вы нынче снова решили посвятить себя письменной деятельности? — в очередной раз подплыл ко мне Фёдор с нахальной улыбочкой.

После того чаепития в наше доме и последующего тушения пожара он как будто бы окончательно уверился в том, что мы пара, и я от него уже никуда не денусь. Самомнению и наглости этого товарища я не уставала поражаться. Вот откуда, скажите на милость, он набрался такого арсенала? Это с рождения выдают на генном уровне или учатся за карточным столом в домах терпимости*?

— Я решила всю свою жизнь посвятить деятельности, Фёдор Климентович, — ответила я. — И не столь важно, письменная она или какая-то ещё. Главное — приносить пользу обществу.

— Ваша польза уже состоит в том, что вы рождены столь прекрасным созданием, — отрепетировано заявил Толбузин-младший.

Я подняла на него взгляд исподлобья. Как бы мне ни хотелось зарядить ему промеж глаз чернильницей, положение обязывало меня оставаться спокойной и разумной.

— Если это комплимент, который вы подслушали где-то на улице, то уверяю, адресован он был точно не мне.

— А я адресую вам.

— Напрасно, — я отложила уже готовый гербовый лист с копией распоряжения и взялась за новый.

— Отчего же? — удивился Фёдор.

— Оттого, что если красота и входит в список моим достоинств, то где-то на самых последних местах.

— Вы к себе слишком суровы, Пелагея. Заверяю, вы могли бы блистать на каком-нибудь светском мероприятии.

— Благодарю. Но сейчас мне приятнее блеснуть в безупречной переписи документов.

— Вы себя губите, — вздохнул он, продолжая виться вокруг моего стола. Ужасно бесило, что его тень то и дело падала на лист, что откровенно мешало работе и сосредоточению. — И кстати о светских мероприятиях… Давеча к нам пожаловала антреприза Медведева. Вы, должно быть слыхали?

— Нет, — ответила коротко, надеясь, что на этом порыв Толбузина иссякнет. Не тут-то было.

— А вот я вам сообщаю. В Дворянском собрании дают «Горе от ума» Шекспира…

— Грибоедова, — на автомате поправила я.

— Да-да, именно. Значится, слышали всё-таки? А уже бывали?

— Нет.

— Зря! Очень зря!..

Господи, дай мне сил…

— А как вы смотрите на то, чтобы завтра же вечером отправиться на пьесу? — не унимался Фёдор.

— Какую? — я только-только вновь сфокусировалась на документе, но слишком рано обрадовалась.

— Ну, так «Горе от ума»! — радостно пояснил Толбузин.

Пришлось опять отвлечься. Я уставилась на него с выражением лица, от которого у нормального человека уже бы сработал инстинкт самосохранения.

— «Горе от ума»? — переспросила я.

— Именно, — закивал Фёдор. — Говорят, недурственное зрелище. Очень остроумно и современно. Можно вдоволь посмеяться.

— Было бы куда интереснее и полезнее, если бы пьеса называлась «Горе от тунеядства». Уверена, кому-то она могла бы пойти на пользу.

После этих слов я снова уткнулась в работу. Толбузин помолчал некоторое время в растерянности.

— Но такой пьесы нет… — растерянно пробормотал он наконец. — Но, если желаете, могу узнать…

Я закатила глаза. А что ещё оставалось?

— Послушайте, Фёдор, — не выдержала я и перешла на самый строгий тон, — я не желаю, чтобы вы узнавали для меня о пьесах, и вообще не желаю идти в театр.

— Почему?

— Потому что работаю. Видите, сколько мне ещё предстоит сделать? — я указала на свой стол, заваленный вдоль и поперёк бумагами всех сортов.

— Но ведь это можно отложить до завтра… Или даже послезавтра…

— Кажется, ваше рабочее время подошло к концу, — заметила я, глянув на часы. — До завтра, Фёдор Климентович.

Он постоял ещё немного, а потом всё-таки ушёл, бросив напоследок невнятное прощание. Обиделся. Ну и фиг с ним. Наконец-то хоть поработать спокойно можно, чем я и занялась с превеликим удовольствием.

Но на самом деле существовала ещё одна причина, почему я не торопилась домой: дело в том, что Евдокия Ивановна ежевечерне, что называется, промывала мне мозги. Если все прочие старались относиться снисходительно к моему назначению, ну или на худой конец просто крутили пальцем у виска, то моя матушка открыто выражала протест. Её совершенно не интересовали разумные доводы, что отныне мы можем не беспокоиться о своём положении, а жить на моё, пусть и скромное, жалование.

— Что же люди скажут о нас, Пелагея?! — выла она, только я успевала переступить порог дома. — Ты об этом подумала?! Одна девица! А там же ведь одни мужчины! Какое горе!

— Мама, ну, в конце концов, мне же не выдали «жёлтый билет»**…

— Не смей! Не смей подобного произносить в этом доме! Господи, какое горе!..

В общем, ничего положительного в текущей ситуации Евдокия Ивановна не видела. Она и раньше проклинала мои интересы делами отца, но тогда Константин Аристархович был ещё жив и мог как-то повлиять. Сейчас же осталась совершенно беззащитной под этими атаками.

*Домами терпимости в то время называли бордели. Проституция была легализована, и подобные заведения прямо так и значились в документах. Это калька с французского «maison de tolérance» — «дом толерантности», но в русском варианте подчёркивали, что общество лишь «терпит» подобное зло.

**Жёлтый билет — это неофициальное название специального документа (официально — «заменительный билет» или «медицинский билет»), который выдавался в Российской империи с 1843 года женщинам, официально занимавшимся проституцией. Он был напечатан на жёлтой бумаге (отсюда и народное название), заменял обычный паспорт (паспорт изымали при регистрации) и служил одновременно: удостоверением личности, разрешением на занятие «древнейшей профессией», медицинской карточкой (с отметками о обязательных еженедельных или двухнедельных осмотрах у врача для контроля венерических заболеваний).