Станционные хлопоты сударыни-попаданки

Глава 3.

В следующий раз я пришла в себя, когда уже стемнело. Сначала увидела свечу, горевшую на прикроватной тумбочке, а затем уж и Евдокию Ивановну, сидевшую рядом неотлучно. Это вновь подтвердило, что моё странное (как бы это правильно назвать?..) перемещение мне не пригрезилось, а случилось на самом деле, хотя противоречило всем законам логики и здравого смысла.

— Ох, доченька, как же ты меня напугала, — Евдокия Ивановна притронулась рукой к моей голове и пригладила волосы.

Я старалась не показать, что сама сейчас напугана до чёртиков и просто не понимаю, как себя вести. Самое страшное для меня — невозможность найти разумное объяснение произошедшему.

Если все люди теоретически делятся на гуманитариев и технарей, то я, безусловно, всегда относилась ко второму типу. Цифры, схемы и расчёты всегда являлись для меня понятными и предсказуемыми, в отличие от поведения и мотивов людей. Возможно, я попросту перестала доверять другим. Когда сталкиваешься с жестоким предательством близкого человека, автоматически перестаёшь верить остальным.

Боль и обида затмевают всё. И можно хоть тысячу раз повторить себе, что не все на свете — ужасные люди, не все вокруг предатели и злодеи, но побороть это очень тяжело. Потому я выбрала машины вместо людей, свела всё общение к профессиональной сфере и даже не мыслила какими-то эфемерными категориями.

Но сейчас со мной случилось нечто из ряда вон выходящее, полностью иррациональное, невозможное, невероятное. Как инженеру, мне вдвойне нелегко было принять факт продолжения жизни после жизни. Однако факт был, как говорится, налицо: я жива, я дышу, я — теперь не совсем я, а в каком-то смысле совсем новый человек — Пелагея Константиновна Васильева, а на дворе сейчас 1885 год. Я нахожусь в Туле, и мой отец сегодня днём трагически погиб во время несчастного случая.

Он был начальником железнодорожной станции, и мы с ним были очень близки. Я (то есть — Пелагея) грезила о том, что когда-то займу его пост. Может, к тому моменту изменятся времена. Может, у меня получится… Но Константин Аристархович Васильев покинул этот мир слишком рано. Семья осталась без кормильца, а я… осталась вообще без всего, потому как не знала, что мне делать в этом мире, в этой жизни.

— Тебе уже лучше? — поинтересовалась Евдокия Ивановна.

Я села на кровати и постаралась незаметно разглядеть себя. Мама наблюдала за мной, но мне нужно было в который раз убедиться, что не сплю. Пошевелила руками, ногами, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Нет, это не сон.

— Да, мне лучше, — ответила тихо, не глядя на обеспокоенную женщину. Потом решила, что будет уместно задать зеркальный вопрос: — А вы как себя чувствуете, …маменька?

— С божьей помощью, — ответила она и покачала головой. — Теперь нам особо потребуется божья помощь, Пелагея. Ты же понимаешь, в каком положении мы оказались.

— Понимаю… — протянула я, всё ещё разглядывая свою новую ипостась. — Частично станционные хлопоты отца я могу взять на себя…

— Чтобы я об этой станции даже слова больше никогда не слышала, Пелагея! — оборвала меня маман и повысила голос.

— То есть… как? Станцией ведь должен кто-то управлять. А никто не знает эту работу лучше, чем я…

— Забудь! Слышишь?! Забудь! Ты должна немедленно выкинуть всю эту дурь из головы и подумать о том, как поскорее выйти замуж!

— Что?..

— И не смей пререкаться! — не дала она мне и слова вставить. — Ты помнишь, кто тебя спас? Фёдор Толбузин. Вот к нему тебе и стоит приглядеться получше. Полагаю, ты ему весьма приятна.

— Но, мама…

— И, кстати, насколько я поняла, отныне его отец станет начальником станции. Беспокоиться тебе не о чем. Справятся и без тебя. А тебе нужен муж. Фёдор Климентович — прекрасная кандидатура. Так что завтра же отправишься к Толбузиным с благодарностями и постараешься очаровать Фёдора. Нечего тянуть.