Станционные хлопоты сударыни-попаданки

Эпилог.

Есть истории добрые и радостные, наполненные любовью и теплом.

А есть моя история — о жизни Полины Андреевны Красильниковой, которая прожила всю свою жизнь ради работы на железной дороге и там же закончила свои дни в прямом смысле слова, но затем каким-то чудом получила шанс на вторую жизнь в теле Пелагеи Константиновны Васильевой. И в этой своей уже новой жизни пошла всё тем же путём — также связала судьбу с железнодорожной станцией, отдала всю себя, позабыв о личном как о вторичном. Вот такой одноколейный путь вышел — в том же направлении, с теми же жертвами.

Кто-то назовёт меня чересчур упрямой или даже глупой. Меня и в прошлой жизни пытались в этом обвинить. Но такова уж моя натура: я сполна хлебнула предательства от любимого мужчины и во второй раз наступать на те же грабли не собиралась. Я сочла более мудрым заранее отречься от того, что может причинить боль, чем снова проверять, способна ли я семейное счастье. В конце концов, мой опыт подсказывал однозначное «нет», а я привыкла доверять своему опыту.

Вяземский уехал, я заняла его пост. Разумеется, временный, но оттого не менее ответственный. Сколько там будут решать в столице насчёт новой кандидатуры начальника станции, одному богу известно. А работа меж тем не должна прерываться ни на день: железная дорога обязана функционировать, как часы. От этого зависит безопасность и жизнь многих людей. Об этом я и заботилась в первую очередь. Остальное меня уже не волновало.

Как только растворились в воздухе клубы паровоза, унёсшего Гавриила Модестовича в Санкт-Петеребург, я немедля приступила к исполнению обязанностей, и с тех самых пор наша общая история с князем для меня была завершена. А трудовая деятельность только дополнительно способствовала в эффективном забывании, так что уже к марту все треволнения во мне почти улеглись. Я больше не вспоминала события ушедшей осени и зимы, практически не просыпалась по ночам в холодном поту и слезах, разве что изредка ловила себя на болезненных ассоциациях, когда смотрела на ремонтирующийся мост над Упой, но затем быстро переключалась. Некогда страдать. Работа важнее.

Из хороших перемен, которые успели произойти за это время, можно выделить то, что Евдокия Ивановна совсем перестала донимать меня вопросами о замужестве. Кажется, матушка не только смирилась с моим выбором профессии, но с моими не существующими отношениями с противоположным полом. О Фёдоре Толбузине она мгновенно позабыла, как только всей Туле стали известны «подвиги» его отца.

Кстати, Клименту Борисовичу всё-таки удалось избежать тюрьмы, но пришлось покинуть Тулу. Все Толбузины уехали в другую губернию. А вот Лебедев Иван Фомич и Семён Кувалдин отправились отбывать сроки. Последнего мне было скорее жаль — его жена фактически стала дважды осиротевшей. Да и Варвару Лебедеву мне было, как ни крути, жаль: из завидной невесты она превратилась в девицу, которую все обходили стороной. А сами они с матерью существовали за чертой бедности, и обе пострадали незаслуженно. Увы, такова была участь многих женщин текущей эпохи.

Мне, вообще-то, повезло. Пусть и на меня глядели косо, но положение моё являлось довольно защищённым. Так что поводов для гордости было предостаточно. Конечно, никто не мог гарантировать, что следующий начальник станции не выгонит меня взашей. Но на это повлиять я уже никак не могла, потому не волновалась, а лишь продолжала исполнять свою работу.

В конце концов вести из Петербурга прибыли. Это случилось пятого апреля, накануне моего дня рождения. В телеграмме сообщалось, что восемнадцатого числа пятичасовым поездом прибудет в Тулу поверенный с назначением нового начальника станции. Разумеется, рекомендовалось встретить прибывшего со всеми почестями и неукоснительно следовать предоставленным инструкциям.

В этот самый день я решила в последний раз прибрать свой (а уже по факту — чужой) кабинет, дабы передать его следующему владельцу в надлежащем виде. Я тщательно проверила всю документацию, перебрала и сложила в логическом порядке подшивки и папки, произвела ревизию шкафов и полок. В последнюю очередь заглянула в выдвижные ящики стола. Разумеется, многими из них пользовалась и не хотела что-то такое важное забыть. Правда, самый нижний ящик ни разу не открывала, но решила проверить и его.

Там тоже лежала всякая мелочь, бумаги, несколько перьев, запасная чернильница. Однако именно там находился совсем неожиданный предмет. При виде него сердце моё пропустило удар. Несколько секунд я тупо смотрела в ящик, не решаясь притронуться к это вещице. Она была маленькой и неприметной, к тому же испорченной, но такой вместе с тем огромной по своей значимости для меня, что я с трудом сдержала эмоции.

Самовар... Крошечный декоративный самоварчик с булавкой, с помощью которой вещицу можно было приколоть к одежде. И я точно помнила, где именно находилась эта вещь в последний раз...

Теперь булавка была отломана, а самоварчик погнут, но я безошибочно определила, что это именно та брошка, которую некогда подарил мне Гавриил Модестович Вяземский...

Я сжала брошку в руках и притянула к груди. Слёзы не заставили себя долго ждать. А первым порывом было выбросить эту вещь в корзину с ненужными бумагами. Но я этого так и не сделала. Не смогла.

Наверное, я ещё и до глупости сентиментальна. Но что поделать с женщиной, прожившей уже полторы жизни? Видимо, сентиментальность досталась мне единственным эхом от похороненных мною чувств. Ну, и пускай. Всё-таки кое-что человеческое мне не чуждо — может, и к лучшему...

— Пелагея Константиновна, — просунулась в дверь курчавая шевелюра Родиона Самойлова, нового секретаря, которого я взяла себе в помощь, — прибывает... Ой, Пелагея Константиновна...

— Да-да?.. — я быстро смахнула слёзы и подняла голову. — Что говоришь?

Родион сделал вид, что ничего не видел и повторил:

— Поезд прибывает. Пятичасовой. Из Петербурга. Встретить надобно...

— Конечно. Уже иду, — ответила я и улыбнулась почти правдоподобно.

Самойлов закрыл дверь. Я забрала брошку с собой, кинула в сумку и поднялась, чтобы идти навстречу новому витку своей жизни. Что он мне принесёт, не знал никто, а загадывать я и не пыталась. Что бы ни случилось, решила, что выкручусь как-нибудь. Прощаться с кабинетом было непросто, но я сделала это быстро и уже безо всяких слёз. Вышла, прикрыла за собой вход и двинулась на перрон.

Поезд уже был виден вдалеке. Апрельское небо стояло по-весеннему ясным и чистым. В воздухе разносилось птичье пение и уже давно привычный мне и даже родной запах паровозной сажи. Я встала на платформе вместе с другими работниками станции и ждала прибытия.

Сердце зашлось неспокойно, но я собрала волю в кулак и не дрогнула, когда состав поравнялся с вокзалом. Бег вагонов замедлялся. В окнах уже появились радостные лица пассажиров. Другие встречающие ждали дорогих им людей, а я ждала неизвестного поверенного из столицы и гадала, кого же наконец выбрали руководить станцией. Лишь бы это был толковый человек — единственное, что имело значение.

Открылись двери. Показались первые вышедшие. Наша станционная делегация ждала у вагона первого класса. И вдруг...

— Здравствуйте, Пелагея Константиновна.

Я обернулась. Передо мной стоял Вяземский — всё такой же красивый и высокий, с проникновенным взглядом голубых глаз, в дорожном плаще и с улыбкой на лице, ради которой я готова была когда-то продать душу Дьяволу.

— Вы... — обронила я. — Вы и есть поверенный?..

— Совершенно верно, — ответил он, отрывая от меня взгляда. — Я привёз вам распоряжение из Министерства.

Гавриил Модестович протянул запечатанный конверт. Я взяла его дрожащими пальцами, но открывать не спешила. Продолжала смотреть на князя и не верить собственным глазам. Даже не знаю, что на самом деле испытывала в тот момент — необузданную радость или ещё более необузданную злость.

— Почему вы не сообщили, что приедете? — спросила с укором и даже вызовом.

— Как же это? Вам должны были послать телеграмму. Не потому ли вы пришли встретить?

— Да, в телеграмме не было имени...

— Информация секретная, сами понимаете, — Вяземский пожал плечами. — Кроме того, мне не хотелось, чтобы вы заранее волновались.

— С чего бы это мне волноваться?

— Всё-таки первая женщина-начальница станции — огромная ответственность.

— Я временно исполняющая обязанности, — поправила сердито.

— Были, — уточнил Гавриил Модестович. — Вскройте конверт.

Я не понимала, отчего такая срочность, да и прочие слова князя остались для меня загадкой, но решила не перечить и надломила печать. Затем вытащила бумагу с гербом и застыла с открытым ртом.

— Поздравляю вас, Пелагея Константиновна.

С огромным трудом я перевела взгляд с написанного в документе на Вяземского. Он по-прежнему улыбался, а я до сих пор не могла уложить в голове то, что прочла.

— Это какая-то ошибка...

— Никакой ошибки, — прервал меня Гавриил Модестович. — Я лично выступил с протекцией вашей кандидатуры, и хотя окончательное решение потребовало немалого времени и доказательств, вы прошли своё испытание с достоинством. Как и все прочие испытания.

— Но...

— Пелагея Константиновна, — снова перебил меня князь, — позвольте я закончу с официальной частью прямо сейчас. И, возможно, часть ваших вопросов отпадёт сама собой. Итак, вам, вероятно, интересно, что я здесь делаю, верно? Так вот, меня назначили руководить строительством Лихвинской узкоколейки. Как вы, должно быть, знаете, в скорости будет проложен новый грузовой путь от Тулы до Лихвина. И я вызвался заняться этим делом...

— Зачем? — вырвалось у меня почти возмущённо.

— Затем, чтобы быть ближе к вам, — просто ответил Вяземский. — Разве вы ещё не поняли? Или же забыли, что я обещал вернуться. И вот я здесь.

— Но, позвольте!..

— Нет, это вы позвольте, — опять не дал мне ничего сказать Гавриил Модестович. — Я своё слово сдержал. Пусть вы отказывались принимать моё обещание, но я его дал. Самому себе. Потому что в моей жизни не было и не будет женщины важнее, чем вы, Пелагея Константиновна, — тон князя становился всё твёрже и настойчивее, а я слушала его и просто не верила своим ушам. — Я приехал, потому что я так хочу. И я убеждён, что вы хотите того же. Мы многое прошли вместе, Пелагея Константиновна, — он внезапно взял мою руку и сжал пальцы. Я была в таком шоке, что даже не подумала о сопротивлении. — И теперь мы снова будем работать плечом к плечу. У нас всегда это прекрасно получалось. А если вы дадите мне шанс, то и всю оставшуюся жизнь мы также пройдём вместе — плечом к плечу, рука об руку.

— Я не понимаю, что вы говорите, князь... — проронила потерянно.

На что Вяземский только усмехнулся:

— Не могу поверить, что вы чего-то не понимаете. Но в том моя вина. Мне следовало сразу сказать о своих намерениях, даже вопреки вашему нежеланию слушать. Я хочу, чтобы вы стали моей женой, Пелагея Константиновна. Это и есть истинная цель моего приезда.

— Нет... — вырвалось у меня.

Гавриил Модестович вмиг помрачнел.

— Нет?.. — переспросил он.

— Нет... В смысле... — забомотала я. — Нет — в смысле: нет, я не верю, этого не может быть.

— Чего не может?

— Вы не можете делать мне предложение! — почти выкрикнула, уже готовая сорваться с места и бежать, куда глаза глядят.

— Но я его делаю прямо сейчас, — твёрдо заявил Вяземский. — И если вы откажете, ей-богу, я буду каждый день просить вашей руки, пока вам не надоест отказывать.

— Нет, — замотала я головой. — Не нужно этого делать.

— Вы не можете запретить мне добиваться вас...

— Не нужно этого делать! — выкрикнула я. — Потому что я согласна! Согласна, слышите?!

Князь уставился с таким непониманием, будто я сообщила самую невозможную вещь в мире. Впрочем, только что случилось сразу несколько невозможных вещей одновременно.

— Ура! — неожиданно крикнул кто-то рядом.

Я оглянулась и увидела Прошку. Он сорвал свою шапку и подбросил вверх.

— Ура! — подхватил Савелий Игнатов.

А за ним уже и прочие работники станции:

— Ура! Ура новой начальнице станции! Ура Пелагее Константиновне! Ура!

Я ещё ничего не понимала, да и соображала с трудом, когда Вяземский вдруг сгрёб меня в охапку, притянул к себе и поцеловал у всех на виду.

— Ура! Ура! Ура! — раздавалось вокруг.

А я тем временем целовала Гавриила Модестовича и не верила, что моя история может закончиться именно так.

Впрочем, она ведь и не закончилась. Моя история только начинается...