Станционные хлопоты сударыни-попаданки

Глава 27.

Мы ещё раз пообещали Прошке, что сохраним его тайну и никому не выдадим, пока сами не дознаемся, о ком в действительности шла речь. Однако и у меня, и у Вяземского одновременно засела в голове одна мысль, навязчивая и жестокая, не дававшая покоя.

— Если так рассудить, — начал инспектор после долгого молчания, когда мы уже снова выбрались на дорогу, ведущую к моему дому, — получается вполне правдоподобная картина…

— Ох, Гавриил Модестович, вздохнула я, мне и верится, и нет, что… — я осеклась, но князь и так прекрасно знал, чем заканчивалась моя мысль: что Фёдор Толбузин не просто каким-то образом причастен к случившемуся, он и есть — главный виновник, преступник. Убийца…

— Возможно, случилась некоторая ссора, — продолжал рассуждения Вяземский.

— Вот только что им было делить? — возразила я.

— Но ведь Фёдор Климентович работает на станции. Быть может, провинился в чём-то.

— Он приступил к работе на следующий день после происшествия. До этого он бездельничал.

— Тогда, вероятно, он пытался заполучить этот пост, а ваш отец не одобрял?

— И снова нет, — раздражённо выпалила я. — Фёдор никогда не горел желанием участвовать в работе станции. Вы же сами видите, как он отлынивает от своих обязанностей.

— В таком случае в конфликте могла быть замешана третья сторона… — мягко подвёл к новой догадке князь.

Да я и сама уже о том подумала: Фёдор мог действовать не по собственному разумению, а по чьей-то наводке. Самостоятельно он может разве что беспокоиться о том, достаточен ли уровень «беленькой» в его стопке и какая карта ему выпадет на руки за столом.

— Пелагея, вы случайно не замечали, чтобы ваш отец имел какие-то разногласия, скажем, с Климентом Борисовичем?

Я помотала головой:

— Отец Фёдора был другом нашей семьи. Ну, по крайней мере, я так всегда считала, потому что такого мнения придерживался мой отец. Я не припомню, чтобы между ними возникала вражда.

— Не обязательно открытая, — пояснил Гавриил Модестович. — Порой люди поддаются разным слабостям — ревности или зависти. Как думаете, нечто подобное свойственно нынешнему начальнику станции?

Я поёжилась при упоминании о том, что отныне станцией управляет Климент Борисович. Да, я и так это знала, почти успела смириться, однако для меня главным и единственным руководителем этого железнодорожного узла был и остался мой отец. Никто не мог его заменить, уж тем более — Толбузин. Но нужно было смотреть правде в глаза — Вяземский не сказал ничего вопиющего или неожиданного, просто упомянул уже случившийся факт.

Я попыталась сосредоточиться на вопросе:

— Не знаю, что и ответить вам, Гавриил Модестович… Никто не свят, а я не настолько уж хорошо знаю эту семью, чтобы судить о них достоверно.

— Ну, что ж, — инспектор остановился в полусотне метров от моего дома, — в таком случае вам следует особенно приглядеться к ним. У вас ведь на сегодня назначена встреча?

— Да, верно, — без всякого удовольствия констатировала я. — И мне давно уже пора возвратиться домой.

— Полагаю, будет лишним проводить вас до порога. Иначе новой встречи с вашей матушкой мне не избежать, — улыбнулся Вяземский.

— Она вас так напугала? — решила я пошутить.

Князь ответил в том же ироничном тоне:

— Сердобольные родительницы могут лишь восхищать своим усердием и непреклонностью. Однако очень сомневаюсь, что Евдокия Ивановна обрадуется, снова застав вас в моём обществе.

— Боитесь, что и за вас меня сватать начнёт? — ввернула я, и только затем подумала, что шутка могла показаться инспектору грубой.

Тем не менее, Гавриил Модестович не обиделся и не разозлился. Он улыбнулся ещё шире, но с какой-то грустью:

— Нам обоим сейчас следует подумать о делах менее приятных, зато более полезных — не только для нас, но и для общества.

Мои щёки полыхнули румянцем, и я торопливо опустила лицо, чтобы Вяземский этого не заметил:

— Вы совершенно правы. Простите за неуместные шутки. Я лишь пытаюсь не сойти с ума в этой неразберихе.

— Я понимаю, — спокойно произнёс Гавриил Модестович, после чего поцеловал мне руку и попрощался: — Хорошего вам вечера, Пелагея Константиновна. И… удачи.

— Благодарю, — выдохнула уже вслед отдаляющемуся силуэту.

Я ещё долго не могла сойти с места — всё смотрела и смотрела на рослую фигуру инспектора и не хотела двигаться. Словно наваждение, на меня напал какой-то ступор. Я постояла неподвижно ещё с минуту, пока окончательно не убедилось, что Гавриил Модестович ушёл и возвращаться не собирается. А мне в самом деле нужно было поторопиться, чтобы опять не огрести от маменьки.

Впрочем, она так была увлечена подготовкой к вечерним посиделкам с Толбузиными, что совершенно забыла меня отчитать. До шести вечера ещё оставалось время, и я постаралась хоть отчасти включиться в процесс. Однако мысли мои продолжали витать по одним и тем же траекториям: моего отца убили — намеренно или нет, не столь важно, сколько сам факт. Это не было случайностью, совершено настоящее преступление, а преступник, вполне вероятно, совсем скоро переступит порог нашего дома, как переступал уже не раз.