Станционные хлопоты сударыни-попаданки

Глава 33.

Мы вышли из станционной конторы вместе. Побрели по Киевской улице. Вечер был прохладный, но не холодный. Газовые фонари уже горели, отбрасывая мягкие круги света на мостовую, и наши тени то сливались, то расходились в такт шагам.

— Скажите, Гавриил Модестович, — решилась я задать вопрос, который давно вертелся у меня в голове, — почему вы с таким рвением схватились за это дело? В вас столь сильна тяга к справедливости?

— Не без этого, — улыбнулся Вяземский. — В конце концов, моя должность обязывает наводить порядок. А когда происходит столь вопиющий случай, и вовсе нельзя отступать.

— Но есть и другая причина? — предположила я, хотя не было никаких оснований так считать.

К моему удивлению, князь утвердительно кивнул:

— Есть. И причина в моём собственном прошлом.

Он замолчал, а я закусила губу. Мы никогда ещё не разговаривали с инспектором о его личных делах. Я вдруг поняла, что совершенно не знаю его. Даже он со своей стороны куда больше осведомлён обо мне. Однако снова задавать вопросы было бы слишком навязчиво.

Вяземский заговорил сам после некоторого молчания:

— Мой отец также погиб при сомнительных обстоятельствах. Официально его гибель считается несчастным случаем, как и смерть Константина Аристарховича. Но я лично считаю иначе и, хотя вряд ли когда-нибудь докопаюсь до истины, слишком много времени минуло с тех пор, не могу пустить на самотёк вашу трагедию, пока ещё есть шанс наказать виновного.

— И я вам за это бесконечно благодарна.

— Не стоит меня благодарить, — ответил Гавриил Модестович с грустью. — Увы, сейчас загадки только множатся, а преступник до сих пор безнаказан. И тем временем продолжает творить свои злодеяния. Пожар на складах, несомненно, был подстроен.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно, — твёрдо заявил Вяземский. — Сам по себе уголь едва ли способен воспламениться. Нужен внешний источник, причём сильный. Кроме того, очагов возгорания было минимум три — к такому выводу пришли пожарные.

— Стало быть, поджог… — пробормотала я.

— Вне всяких сомнений.

— И вы думаете, что и это как-то связано с убийством моего отца?

Гавриил Модестович окинул меня молчаливым взором, и я прочла ответ в его глазах ещё до того, как он произнёс:

— Это весьма вероятно.

В тот момент мы свернули за угол, к площади у Кремля. До моего дома ещё оставалось прилично идти. Мы пошли довольно мудрёным путём, не прямиком. Но меня порадовало, что так мы с Гавриилом Модестовичем сможем прогуляться подольше.

Вдруг из полумрака появился пожилой разносчик с лотком на ремне. Лоток был заставлен всякой мелочью: цепочками, булавками, медными крестиками. Завидев нас, торговец тотчас пошёл навстречу.

— Гляньте, барышня, — ласково попросил он, — авось приглянется чего. На счастие, на удачу вам будет.

Я хотела было отказаться, но тут увидела крошечный самоварчик — точь-в-точь как те, что делают в наших тульских мастерских, только совсем маленький, чтобы носить на платье. Невольно загляделась и потянулась рукой.

— Чистая работа, — тут же отрекламировал разносчик. — К лицу вам будет, сударыня.

— Нет-нет, я… — начала говорить, убирая руку.

— Сколько просите? — перебил меня инспектор.

— Тридцать копеек, барин, и ни копейки меньше, — гордо заявил торговец.

Гавриил Модестович достал монеты, не торгуясь, и взял брошь. Я хотела было сказать, что не нужно, что это слишком, но он уже подошёл ближе и, чуть наклонившись, осторожно приколол самоварчик к моему шерстяному платку, у самой ключицы. Пальцы его на миг коснулись кожи, и я замерла — сердце стучало так громко, что, казалось, он должен был услышать.

— На память, — прокомментировал Вяземский, и в голосе его послышалось что-то новое, тёплое, чего я раньше не замечала за его обычной сдержанностью.

Я только смогла кивнуть и пробормотать: «Благодарю», чувствуя, как загораются щёки, но не от мороза, а от чего-то совсем другого, пока неназванного. Мы пошли дальше, и я всё время бессознательно касалась броши пальцами. Глупый жест, знаю, но почему-то вдруг стало так тепло в душе, что даже глупости не казались настолько уж глупыми.

Оставшееся время мы провели в основном в молчании. Вяземский проводил меня до самого дома. У калитки я тихо сказала:

— Спасибо вам… за всё.

Он только слегка сжал мою руку на прощание и ответил:

— До завтра, Пелагея Константиновна, — и просто ушёл.

Я вошла в дом, прижала ладонь к броши на груди и долго ещё стояла в темноте, слушая, как стучит сердце.