Станционные хлопоты сударыни-попаданки

Глава 26.

— А-а-ай! Пустите!

Я бросилась на крик, столь душераздирающий, что не оставалось сомнений, что кому-то требуется помощь. Я даже пока не понимала, кому именно и что сейчас увижу, но уж совершенно точно не рассчитывала застать картину, которая открылась передо мной, стоило только обогнуть стену.

— Пустите! Пустите! — истошно верещал пойманный преследователь.

— Отпущу, если скажешь, чего тебе надобно, — предупредил Вяземский.

— Господь милостивый! Прошка! — воскликнула я и кинулась их разнимать. — Гавриил Модестович, пощадите его! Он же ребёнок!

— Этот ребёнок вас и преследовал, — констатировал инспектор. — Верно я говорю? Ты шёл за барышней с самого утра?

Несчастный Прошка трясся от испуга и не мог двух слов связать, только мямлил что-то и хныкал, умоляя его пощадить.

— Да не со зла же я, сударь! Не со зла!

— Ты или не ты? — строго чеканил князь, не выпуская мальчугана.

— Да оставьте ж его, — решительно вмешалась я и выдрала Прошку из рук Вяземского. — Глядите, на нём же лица нет?

— Может, лица на нём и нет, но намерения какие-то есть, — заключил Гавриил Модестович. Он не спускал глаз с маленького посыльного и до сих пор был наготове, чтобы схватить его и не дать уйти.

Но Прошка бежать и не пытался. Он, видать, такого страху натерпелся, что теперь мог разве что сопли размазывать по лицу.

— Ну, тише-тише, — успокаивала я. — Тебя никто не обидит.

— Так зачем ты за Пелагеей Константиновной следил? — продолжал давить Гавриил Модестович. — Подослал тебя кто?

Несчастный мальчуган замотал головой:

— Никто меня не подсылал, сударь. Никто. Христом-богом клянусь, никто.

— Мы тебе верим, — спокойно объясняла я. — Ты только скажи, чего хотел?

— Ничего… — бедолага снова завертел головой. — Совсем ничего дурного-то не хотел.

— Зачем же прятался? — спросил Вяземский.

— Не прятался я. А хоронился от посторонних.

— Здесь нет посторонних, — сказала я. — Тут все свои. Тебе нечего бояться.

— А я боюсь. Страсть как боюсь, барышня, — промямлил Прошка.

— Чего ты боишься? — уточнил Гавриил Модестович.

— Человека злого, недоброго.

Инспектор нахмурился:

— Что же это за человек?

— Не знаю, не знаю… — Прошка расплакался, и мне опять пришлось его утешать, пока он немного не оклемался. — Знаю только, что человек злой, потому что зло делает.

— Вот как? — спросил инспектор. — Что же конкретно он делает?

— Конкретно — ничего… — проворчал мальчуган, возможно, не поняв смысл слова «конкретно». — А зло в нём есть… большое зло.

— Прошка, — ласково позвала я, — расскажи толком: что случилось? Почему ты за мной шёл?

— Поговорить хотел с вами, барышня, — он хлюпнул носом и отёр грязным рукавом лицо.

— Поговорить? Ну, хорошо, говори.

Мальчик покосился на инспектора, и я поспешила заверить:

— Гавриил Модестович хороший человек. Ему ты можешь доверять.

— Вы ведь столичный инспектор, да? — зачем-то уточнил Прошка. — Вы теперь за станцией следите?

— Строго говоря, веду проверку, — ответил князь. — Следить за станцией должен начальник.

— То-то и оно — начальник… — задумчиво протянул мальчик и почему-то сник.

— Прошка, — снова позвала я, — расскажи, что с тобой случилось.

Он поднял ко мне зарёванные глаза и тихонько проговорил:

— Не со мной, барышня. Да боюсь только, что и со мной может…

— Что с тобой может случиться? — насторожился Вяземский.

Мальчишка глянул на него испуганно, будто Гавриил Модестович опять пытался его скрутить. Однако инспектор стоял спокойно и ждал. Я тоже ждала, ощущая, как в груди сгущается нечто тёмное и тяжёлое.

— Не знаю, — протянул Прошка. — Только боюсь очень, что и меня под поезд толкнут.

— И тебя?.. — спросил по слогам инспектор.

— Прошка, — я схватила маленького посыльного за плечо, — что это значит? Кого толкнули под поезд?

Пульс нервно бился по вискам, во рту мгновенно пересохло. Перед глазами начала темнеть. Я не понимала ещё, отчего такие реакции, почему так живо и тяжело отдаются во всем произнесённые мальчиком слова. Но вскоре всё встало по своим местам, когда Прошка тихо и сосредоточенно ответил:

— Константина Аристарховича. Батюшку вашего, сударыня.

На минуту повисло молчание. Я знала, всегда знала — не умом, но сердцем чуяла, что так и случилось. Однако знать интуитивно и знать по чьему-то свидетельству — большая разница. В тот миг мир для меня раскололся пополам.

— Ты это видел? — осторожно задал вопрос инспектор, отныне боясь спугнуть мальчугана.

Прошка беззвучно кивнул, а затем добавил:

— Видел. Вот как сейчас вас вижу, сударь, так и то видел своими же глазами.

— Это правда?.. — выдохнула я поражённо.

— Клянусь, барышня! Клянусь! — горячо заверил Прошка. — Чем хотите поклянусь!

— Мы тебе верим, — успокоил Гавриил Модестович. — Но почему ты раньше молчал?

— Боялся! — опять всхлипнул мальчик. — Боялся сильно!

— Расскажи, как всё случилось, — торопливо попросила я, и страшась того, что услышу, и безмерно желая сейчас же всё вызнать.

— Да я и опомниться не успел… — медленно заговорил Прошка. — Один миг же, и — всё…

— Кто это был? — задал следующий вопрос инспектор.

— Не разглядел я, — скуксился мальчик и вновь чуть не расплакался. — Не смотрел. Просто увидел. Константина Аристарховича-то сразу узнал, а кто там с ним был, и не понял. Видел только, что поезд едет, а они на путях копошатся. Текать им надо был. Я уж думал кричать, звать, да сам так напужался. А потом как поехал поезд… Я думал, они там… оба…

— Прошка, милый, — я ещё крепче вцепилась в трясущиеся плечи, — вспомни хоть что-то…

— Да не помню я… Не знаю… Страшно мне стало ужасть как… И побежал я на станцию…

— Сразу побежал?

— Не сразу… Опосля только… А как прибежал, так там ужо все знали… Да только под поездом один Константин Аристархович-то и оказались… А другого, того, кто спорил-то с ним, того и не было… Значит, живой он… Значит, и сейчас где-то ходит…

— А как он выглядел?

— Не помню… — мальчик скуксился, и слёзы вновь потекли из его глазёнок. — Спиной он стоял…

— Он в бушлате был? В станционном?

— Ага, — он кивнул. — В бушлате…

— А ещё какие у него приметы были? — спросил Гавриил Модестович.

— Не помню…

— Постарайся, Прошка, — настаивал он. — Борода, может, у него была? Шапка какая-то особая?

— Не помню… Не помню… — мальчик совсем раскис и принялся плакать по новой.

— Может, станы или ботинки заметил? — не отставал инспектор.

— Не помню…

— Гаврил Модестович, — прервала я, — не давите на него. Он так только больше путается.

— Пелагея Константиновна, вы понимаете, что это значит?

— Да, понимаю, Гавриил Модестович, — ответила по возможности ровно и спокойно. — Понимаю, как никто другой. И я сразу говорила, что такое вполне вероятно. Вот только меня никто не слушал.

— Но теперь у нас есть живой свидетель…

— Никакой я не свидетель, сударь! — заголосил Прошка. — Я зря я вам всё рассказал! Зря!..

— Не зря, — поспешила я его успокоить. — Ты правильно сделал, что рассказал. Лучше бы сразу это сделал. Хоть бы на похоронах ко мне подошёл. Я бы всё поняла.

— Хотел я на похоронах вам сказать, — признался мальчик, — да и боялся… И сейчас боюсь…

— Тебе нечего боятся, — заверил инспектор. — Мы не выдадим тебя. Но будет лучше, если ты хоть что-нибудь вспомнишь.

Прошка опять сморщился от поступающих слёз:

— Хоть режьте меня, ничего больше не знаю…

— Не будем мы тебя резать, — терпеливо объясняла я. — И никто не причинит тебе зла, обещаю.

Он глянул на меня жалобно и моляще, и сердце моё защемило от боли.

— Ну, хоть скажи, какого роста был тот человек? — снова спросил Гавриил Модестович. — Хоть это ты помнишь?

Я уже хотела попросить его закончить допрос, как вдруг Прошка сказал:

— Росту, помню, великого был…

— Насколько великого?

Мальчик перестал плакать и внимательно оглядел инспектора:

— Не как вы, сударь. Другого росту, меньшего, но всё равно великого. Выше Константина Аристарховича, Царствие ему небесное…

— Ну, хоть примерно? — ласково попросила я. — Кто примерно такого же роста, как тот человек?

Прошка задумался, а потом сказал:

— Как Фёдор Климентович. Как Толбузин…