Станционные хлопоты сударыни-попаданки

Глава 56.

— Ч..что?.. — еле смогла произнести я в ответ, поражённая до глубины души.

Это какой-то сон? Или розыгрыш? Или странные игры ума?

Или скорее — игры мужчин, о которых мне слишком хорошо было известно, как жестоки они порой бывают...

— Вы предлагаете мне... ехать с вами? — повторила, сдерживаясь изо всех сил.

— Именно так, Пелагея Константиновна, — ровным голосом подтвердил Вяземский. — Мне бы искренне этого желалось, ведь мы с вами... в каком-то смысле... нашли много общего.

— Общего? — снова уточнила, и первая искра ярости затлела в душе, грозя привести к пожару.

— Мы вместе раскрыли нечестивые помыслы и деяния многих людей, взявших на себя грех. Мы сумели предотвратить многие беды, спасти десятки невинных душ. Разве это не свидетельствует о том, что... — Гавриил Модестович запнулся.

— О чём же это свидетельствует? — строго вопросила я, а взгляд мой сделался жёстким и непримиримым.

— Полагаю, — после паузы продолжил свою мысль инспектор, — данные факты могут свидетельствовать о том, что у нас с вами схожие моральные принципы и устремления. А это немало. Более того — так случается нечасто и не со всеми...

— Да бросьте, Гавриил Модестович, — перебила я, — всякий достойный человек руководствуется теми же принципами и стремится к тем же добродетелям. Нет ничего особенного в том, в чём мы с вами согласовались.

— Для меня есть особенность, — возразил инспектор. — И уверяю вас, далеко не каждая женщина способна на то, что вынесли и преодолели вы.

— Допустим, — заключила холодно. — И всё же не понимаю сути вашего предложения.

— Моё предложение... — князь снова сделал небольшую паузу. — Моё предложение носит не столько профессиональный, сколь личный характер. Хотя отрицать ваши профессиональные навыки и знания бессмысленно — они выше всяких похвал. И это тоже сыграло свою роль в моём... расположении к вам.

— Расположении? — я выделила это слово, ощутив, как уже внутренне закипаю.

Расположение, значит... Вот как это называется в текущем времени. Что ж, весьма тактично. И всё равно унизительно. Ну, конечно. Как ещё можно назвать отношение к женщине, с которой официально не можешь иметь личных отношений?

Просто удивительно, как жестоко повторялась моя история: любимый мной мужчина выбирает другую женщину, лучше подходящую ему по статусу, а мне готов разве что подарить своё «расположение». И хотя у Вяземского, насколько я знала, не было другой женщины, ему ничто не мешало хоть завтра посвататься к кому угодно. Хоть к той же Варваре! Впрочем, нет — репутация её отца уже опорочила девушку, теперь Варвара Лебедева никак не могла считать завидной невестой.

Ну, и ладно. Всегда найдутся другие. Богатых купеческих дочерей полно в том же Петербурге. А ещё есть и знатные девицы на выданье. Гавриилу Модестовичу стоило только намекнуть на желание вступить в брак, и к нему бы очередь выстроилась из желающих — выбирай-не хочу!

А для меня у него припасено «расположение». Какая честь! Спасибо, не надо! Оставьте себе!

— Пелагея, — заговорил Вяземский с едва заметной дрожью в голосе, которая совсем ему не подходила, — вы для меня — совершенно удивительная женщина. Мне ещё не доводилось встречать подобных...

— Не переживайте, ещё встретите, — резанула я и отвернулась.

Снова зашагала по улице, но Гавриил Модестович не отстал.

— Полагаю, это совершенно исключено, — снова принялся он вешать мне лапшу на уши. Красивая лапша — ничего не скажешь. — Вы уникальны, в вас есть какой-то особый дар...

— О, прошу вас, не трудитесь, — вновь оборвала я сии пламенные речи. — Ваши комплименты мне крайне лестны, однако давайте начистоту...

— Я и пытаюсь беседовать с вами начистоту. Впрочем, как и всегда, — убеждал Вяземский. — Поверьте, некоторые вещи признавать не так уж просто.

— Ещё бы, а некоторые предложения и вовсе не стоит озвучивать, если нет уверенности, что у вас есть такое право, — парировала я безжалостно.

— Возможно, вы не поняли...

— Поверьте, я всё поняла.

— Нет уж, позвольте, — Гавриил Модестович вдруг схватил меня за руку и заставил остановиться.

Я сочла это весьма грубым. И оскорбительным.

— Что вы себе позволяете?! — я гневно отдёрнула руку, но Вяземский так просто не сдался. — Пустите же!

— Пелагея, выслушайте!..

— Пелагея Константиновна! — повысила я голос, злая на него, как сто чертей. — Не смейте фривольничать, сударь!

— Я и в мыслях не имел фривольностей, — заявил инспектор, также повысив тон. — Мне казалось после того, что случилось между нами на мосту...

— Между нами ничего не случилось! — воскликнула я, ощущая, как слова режут мне горло. — Ровным счётом ничего!

— А я с вами не согласен, — Гавриил Модестович заставил меня приблизиться к нему, но я тотчас оттолкнула его.

— Это уже переходит всякие границы! — выпалила жёстко. — Если вы решили, что единственный поцелуй даёт вам право обращаться со мной, как с какой-то падшей женщиной, то вы глубоко заблуждаетесь!

— Да что же вы такое говорите? — возмутился Вяземский. — Клянусь, что уважаю вас и ценю превыше всего!

— Именно потому предлагаете мне ехать вместе с вами в Петербург?!

— Да, именно поэтому!

— О, прекрасно! — я усмехнулась зло и отошла прочь на полшага. — Вот мы всё и выяснили. — Ваше «расположение» теперь вполне ясно.

— Что же вам ясно, Пелагея Константиновна?

— Абсолютно всё, — заявила я. — И заверяю вас, чести для меня в том немного. Вы вполне способны выбрать для своего расположения другую... женщину. Уверена, многие придут в восторг.

— Меня не интересуют многие. Меня интересуете лишь вы, — Гавриил Модестович глядел в упор, и ноздри его при этом раздувались, словно он сдерживал гнев. Впрочем, в этом он был не одинок. — Пелагея, вы покорили меня с первой же секунды, как я встретил вас...

— Пелагея Константиновна, — снова напомнила я, борясь со слезами. — Прекратите делать мне грязные намёки...

— Мои слова чисты, как и мои помыслы...

— А ваши помыслы, — утвердила я со всей возможной жестокостью, на какую была способна, — вам лучше бы оставить при себе.

Смерив его последним убийственным взглядом, я отвернулась и направилась дальше. У меня больше не было никакого желания, чтобы Вяземский вновь меня преследовал. И, кажется, он всё правильно понял, потому что остался на месте.

— Вы разбиваете мне сердце, Пелагея Константиновна, — только и бросил он вслед.

Однако я ничего не ответила. Не смогла. Слёзы душили, а груди бушевала такая ярость, что я боялась сорваться окончательно и наговорить столько всего омерзительного, что думаю о мужчинах в принципе и о Вяземском в частности.

Отойдя на значительное расстояние, я всё-таки исполнила то, что давно должна была сделать — сорвала чёртову брошку с платка, вдавила ногой в снег и пошла дальше. Легче не стало, но, по крайней мере, я больше не носила на себе символа своих глупых надежд.