Вторая жена. Я выбираю ад с тобой

Глава 7

Новость о беременности Амины разлетелась по дому быстрее, чем Динара успела собрать осколки разбитой чашки. Прислуга перешептывалась, поздравляла, заглядывала в глаза хозяйке с удвоенным подобострастием. Амина принимала эти знаки внимания как должное, величественно кивая и позволяя себя обхаживать.

Динара старалась держаться в тени.

Она вставала еще раньше обычного, чтобы управиться с делами до того, как Амина появится на кухне. Кормила детей, убирала, стирала, гладила — делала все, чтобы не оставалось ни минуты на пустые мысли. Но мысли все равно находили ее. По ночам, когда дом затихал, они приходили и кружили над узкой кроватью, как ночные птицы.

Она больше не плакала. Слезы кончились в ту первую ночь, когда она сидела на полу в своей комнате и слушала, как за стеной Умар и Амина празднуют хорошую новость. Теперь внутри была только глухая, тупая боль, которую она научилась не замечать.

Дети стали ее единственным спасением.

Фарид принес из школы тройку по математике и боялся показать дневник отцу. Динара сидела с ним над задачками, объясняла, рисовала схемы, пока мальчик не начал понимать. Когда на следующий день он принес четверку, его радость была такой искренней, что Динара впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.

— Ты молодец, — сказала она, взъерошив ему волосы. — Я всегда знала, что ты сможешь.

— Это ты помогла, — буркнул Фарид, но в глазах светилась гордость.

Амиля, почувствовав, что Динара отдаляется, цеплялась еще сильнее. Она приходила в комнату Динары по утрам, забиралась под одеяло и лежала, прижавшись теплым тельцем, пока Динара не просыпалась окончательно.

— Ты грустная, — сказала она как-то утром, глядя на Динару своими огромными глазами. — Почему?

— Нет, маленькая. Я не грустная.

— Грустная. Я вижу. — Амиля нахмурилась. — Тебя кто-то обидел?

— Никто. Просто… взрослые иногда грустят без причины.

— А папа знает, что ты грустная?

Вопрос застал врасплох.

— Папа занят, Амиля. Ему не нужно знать.

Девочка подумала, кивнула и сказала неожиданно взрослым голосом:

— А я скажу. Папа должен знать. Он все может.

Динара испугалась всерьез.

— Не надо, Амиля, пожалуйста. Это наш секрет. Хорошо?

— Секрет?

— Да. Ты же умеешь хранить секреты?

Девочка важно кивнула, но Динара не была уверена, что та поймет. Пришлось отвлечь ее сказкой и завтраком, чтобы выкинуть этот разговор из маленькой головы.

В конце ноября выпал первый снег.

Для Динары, выросшей у моря, снег был редкостью и чудом. В их городе он выпадал раз в несколько лет и всегда вызывал радость. Но здесь, в предгорьях, зима пришла по-настоящему.

Дети визжали от восторга, когда утром увидели белый двор. Динара одела их потеплее и вывела на улицу. Они лепили снеговика, кидались снежками, валялись в сугробах, пока Амиля не промочила ноги и не пришлось тащить ее в дом отогреваться.

Умар наблюдал за ними из окна своего кабинета.

Динара чувствовала его взгляд. Спиной, затылком, каждой клеточкой кожи. Она не оборачивалась, делала вид, что занята детьми, но внутри все дрожало от этого невидимого прикосновения.

Вечером, когда дети уснули, она вышла во двор.

Снег все падал — крупными, пушистыми хлопьями, покрывая землю ровным белым одеялом. Динара стояла посреди двора, подняв лицо к небу, и ловила снежинки губами. Глупая, детская привычка, от которой она не могла отказаться.

— Простудишься.

Голос раздался так неожиданно, что она вздрогнула. Умар стоял в двух шагах, в расстегнутом пальто, без шапки, с сигаретой в руке.

— Я не надолго, — сказала она тихо. — Просто снег…

— Красиво, да? — Он тоже поднял голову, глядя на падающие хлопья. — Я в детстве любил снег. Казалось, что мир становится чище.

— Становится.

Они стояли рядом, молчали, смотрели на снег. Было холодно, но Динара не чувствовала холода. Только его близость, от которой перехватывало дыхание.

— Как дети? — спросил Умар.

— Хорошо. Амиля ноги промочила, но я высушила, напоила чаем с малиной. Завтра будет в порядке.

— Ты с ними хорошо. — Он посмотрел на нее, и в свете фонаря Динара увидела его глаза — темные, глубокие, с какой-то новой теплотой. — Они тебя любят.

— Я их тоже.

— Знаю.

Он затянулся, выпустил дым в снежное небо.

— Умар, — начала она, не зная, зачем.

— Что?

— Ничего. Просто… спасибо.

— За что?

— За то, что пустил меня. За детей. За эту ночь.

Он смотрел долго, очень долго. Потом шагнул ближе. Так близко, что она чувствовала его дыхание на своих волосах.

— Ты замерзла, — сказал он хрипло.

— Немного.

— Иди в дом. Простынешь.

— А ты?

— Я еще постою.

Она кивнула, развернулась и пошла к крыльцу. У двери обернулась. Он стоял все там же, под снегопадом, и смотрел ей вслед. Сигарета догорела, погасла, но он не замечал.

Динара вошла в дом, поднялась к себе и долго стояла у окна, глядя, как он стоит во дворе, пока снег не скрыл его почти полностью. Потом он повернулся и пошел к дому.

В ту ночь она долго не могла уснуть.

На следующее утро Амина устроила скандал.

Динара спустилась на кухню готовить завтрак и застала там разъяренную хозяйку. Амина металась по кухне, размахивая каким-то конвертом.

— Ты! — закричала она, увидев Динару. — Это ты виновата!

— Что случилось? — Динара остановилась, чувствуя неладное.

— Что случилось? — Амина швырнула конверт на стол. — Умар вчера ночью простудился! Стоял под снегом как дурак! И знаешь, с кем он стоял? Мне доложили!

Динара побелела.

— Мы просто разговаривали. Он вышел покурить, я вышла на снег посмотреть. Случайно встретились.

— Случайно? — Амина подошла вплотную, вцепилась взглядом. — Ты думаешь, я поверю в случайности? Ты специально вышла, специально его ждала, специально строила из себя недотрогу под снежком!

— Это не так.

— Молчать! — Амина повысила голос так, что прислуга на кухне замерла. — Я предупреждала тебя, Динара. Я говорила: не смей смотреть в его сторону. А ты? Ты ночью к нему лезешь!

— Я не лезла. Он сам…

— Он сам? — Амина расхохоталась, но смех был нехорошим. — Ты хочешь сказать, что мой муж сам к тебе побежал? К уборщице, к позорнице, к той, от которой все отказались?

Динара молчала, сжав зубы. Каждое слово било, как пощечина.

— Знаешь что? — Амина вдруг успокоилась, отступила на шаг. — Я больше не буду с тобой церемониться. Ты здесь прислуга. Будешь делать свою работу и не высовываться. А если я еще раз замечу, что ты крутишься возле моего мужа — я тебя вышвырну. Не Умар, не Рустам, не твои умершие родители — я. И никто мне не помешает. Поняла?

— Поняла.

— Свободна.

Динара вышла из кухни, поднялась к себе и просидела до обеда, глядя в одну точку. Внутри было пусто и холодно.

После обеда заболел Фарид.

Динара заметила, что мальчик вялый, отказался от еды, жаловался на головную боль. Померила температуру — тридцать восемь и пять. Амиля крутилась рядом, но Динара отправила ее в игровую с мультиками, а сама уложила Фарида в постель.

— Где мама? — спросил мальчик слабым голосом.

— Мама отдыхает. Я здесь, с тобой.

— Ты останешься?

— Конечно.

Она просидела с ним весь вечер, меняя компрессы, поила теплым чаем, читала вслух, когда он просил. Температура не спадала, поднялась до тридцати девяти. Динара вызвала врача.

Умар пришел, когда стемнело. Вошел в детскую, увидел Динару с мокрым полотенцем в руках, сына с красными щеками.

— Что случилось?

— Температура. Врач сказал, вирус. Будет несколько дней.

— Почему не позвонила?

— Я позвонила врачу. Амина… она отдыхала, я не стала беспокоить.

Умар подошел к кровати, сел рядом с сыном, потрогал лоб. Фарид открыл глаза.

— Пап, — прошептал он.

— Я здесь, сынок. Спи.

Мальчик закрыл глаза и снова провалился в сон.

Умар поднялся, подошел к Динаре. Взял у нее полотенце, положил на тумбочку.

— Иди отдохни. Я посижу.

— Я могу…

— Динара. — Он сказал это тихо, но так, что спорить было невозможно. — Иди. Ты с утра на ногах.

Она вышла, но не ушла далеко. Села на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, и сидела там, слушая тишину. Через час Умар вышел из детской.

— Спит, — сказал он. — Температура немного спала.

— Хорошо.

— Ты почему не ушла?

— Не могла. Волновалась.

Он сел рядом на ступеньку. Близко. Так близко, что их плечи почти соприкасались.

— Амина сказала мне про утренний разговор, — проговорил он негромко.

Динара замерла.

— Я не хотела…

— Знаю. — Он повернул голову, посмотрел на нее. — Она не права. Ты ни в чем не виновата.

— Она твоя жена. Она носит твоего ребенка. Она имеет право.

— Имеет. Но не имеет права тебя оскорблять.

Динара промолчала.

— Ты держишься, — сказал Умар. — Я вижу. С детьми, с домом, со всем. Ты держишься молодцом.

— А что мне остается?

— Не знаю. — Он вздохнул. — Иногда мне кажется, что я сделал ошибку, приведя тебя сюда.

Сердце пропустило удар.

— Ошибку?

— Не в том смысле. — Он поморщился, подбирая слова. — Я думал, что смогу быть рядом с тобой и не чувствовать. А не получается.

Динара смотрела на него, боясь дышать.

— Умар, не надо…

— Надо. — Он повернулся к ней полностью, взял ее руку в свою. — Я не знаю, что это. Месть, которая переросла во что-то другое. Или то, что было три года назад, но я боялся себе признаться. Но я не могу делать вид, что тебя нет.

— У тебя жена. У тебя ребенок будет.

— Я знаю. — Он отпустил ее руку, провел ладонью по лицу. — Знаю. И не знаю, что с этим делать.

Они сидели молча, глядя в темноту коридора. Где-то внизу часы пробили полночь.

— Нам нельзя, — прошептала Динара. — Никому из нас нельзя.

— Знаю.

— Тогда зачем ты говоришь?

— Потому что не могу молчать.

Она поднялась, чувствуя, что еще минута — и она сломается.

— Я пойду. Завтра рано вставать.

— Динара.

Она остановилась.

— Спасибо. За Фарида. За все.

Она кивнула, не оборачиваясь, и ушла к себе.

В эту ночь она не спала совсем. Смотрела в потолок, сжимала руку, которую он держал, и чувствовала, как внутри разгорается огонь, который нельзя тушить. Потому что если потушить — останется только пепел.

Утром Фариду стало лучше. Температура упала, мальчик попросил есть. Динара сварила ему куриный бульон, накормила с ложечки, посидела рядом, пока он засыпал.

Амина не появлялась. Прислуга шепталась, что она уехала к родителям на пару дней — обиделась на Умара за что-то.

Дом опустел без нее. Стало легче дышать.

Вечером Умар зашел в детскую — проведать сына. Фарид уже чувствовал себя хорошо, сидел в кровати с книжкой. Умар посидел с ним, почитал, потом поднялся и вышел.

В коридоре его ждала Динара.

— Можно поговорить? — спросила она тихо.

— Конечно.

Они прошли в гостиную — большую, холодную комнату, где почти никто не сидел. Динара остановилась у окна, глядя на заснеженный сад.

— Я уйду, — сказала она.

Умар замер.

— Что?

— Я уйду. Так будет лучше. Для всех.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Я сама решила. Я не могу… не могу быть здесь и делать вид, что ничего нет. Ты прав — нельзя делать вид. И мне нельзя оставаться.

Он подошел ближе.

— Куда ты пойдешь?

— Найду что-нибудь. Я справлюсь.

— А дети? Фарид, Амиля? Ты им нужна.

— У них есть мать. И будет еще ребенок. Они привыкнут.

— Не привыкнут. — Он взял ее за плечи, развернул к себе. — Ты сама знаешь, что не привыкнут.

— Это не мое дело.

— Твое. Ты стала им матерью. За месяц стала. Амиля по утрам бежит к тебе, Фарид с тобой советуется. Ты для них больше, чем просто нянька.

— А для тебя? — вырвалось у нее.

Повисла тишина.

Умар смотрел в ее глаза, и в них было что-то, от чего у Динары подкашивались ноги.

— Для меня ты — всё, чего я не должен хотеть, — сказал он хрипло. — И всё, чего хочу больше жизни.

Она не успела ответить. Он притянул ее к себе и поцеловал.

Это был не тот поцелуй, который она представляла в своих ночных мечтах. Жесткий, требовательный, почти злой — и одновременно такой отчаянный, что у нее перехватило дыхание. Его руки сжимали ее спину, прижимали к нему, не давая отстраниться.

А она и не хотела отстраняться.

Она ответила — со всей болью, со всей тоской, со всем отчаянием этих месяцев. Руки обвили его шею, пальцы зарылись в волосы. Она чувствовала его сердце — билось так же сильно, как ее собственное.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Это неправильно, — прошептала Динара.

— Знаю.

— Нас нельзя простить.

— Знаю.

— Но я не жалею.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, потом провел пальцем по ее губам, обвел контур.

— И я не жалею.

За окном падал снег. Белый, чистый, покрывающий все грязное и темное. Начиналась новая глава, в которой не будет места правилам и приличиям. Только они двое и то, что нельзя остановить.