Вторая жена. Я выбираю ад с тобой

Глава 9

Динара шла по заснеженной дороге, не чувствуя холода.

Снег падал на лицо, таял на щеках, смешиваясь со слезами, которых она уже не замечала. Ноги проваливались в сугробы, дешевые сапоги промокли насквозь, но боль в груди была сильнее любой физической боли.

Она ушла.

Снова ушла.

Только в этот раз не по своей воле. И не к любимому, который ждал в лодке у моря. В этот раз она уходила в никуда. В пустоту. В холодную белую пустоту, где нет ни детей, ни Умара, ни даже той жалкой комнаты, которая стала ее убежищем.

Город встретил ее равнодушными огнями.

Динара брела по окраинам, туда, где снимала угол у тети Патимат. Денег не было — только мелочь в кармане, случайно забытая. Телефон разрядился. В голове — ни одной мысли, только глухой гул.

Тетя Патимат открыла не сразу. Долго всматривалась в щелку, потом впустила, охая и качая головой.

— Динара, девочка… Что случилось? Ты вся мокрая, замерзшая… Проходи.

— Можно у тебя переночевать? — спросила Динара, стуча зубами. — Я завтра уйду. Найду что-нибудь.

Патимат засуетилась, налила чай, достала сухую одежду — старый халат, который был велик размера на три. Динара пила обжигающий чай, глядя в одну точку, и не могла согреться.

— Выгнали? — тихо спросила тетка.

— Сама ушла.

— Оттуда просто так не уходят. — Патимат вздохнула, почесала кошку за ухом. — Что натворила-то?

— Ничего. Всё.

— С мужиком этим, с Байрамовым? — Тетка смотрела проницательно, по-старушечьи мудро. — Я же видела, как ты на него смотрела, когда во двор заходила. И как он на тебя.

— Теть Патимат, не надо.

— Молчу, молчу. — Старушка поджала губы. — Но ты это… не убивайся. Всё проходит. И это пройдет.

— А если не проходит?

— Значит, не судьба. — Патимат пожала плечами. — А с судьбой не спорят. Она сама знает, что делает.

Динара допила чай, забралась на узкий диван и свернулась калачиком. Перед глазами стояло лицо Умара в дверях. Каменное, непроницаемое. Только глаза… глаза кричали.

Она зажмурилась и провалилась в черную пустоту без снов.

Умар не находил себе места.

После ухода Динары он заперся в кабинете и не выходил несколько часов. Ни на стук Амины, ни на звонки, ни на робкие попытки прислуги позвать к ужину. Сидел в темноте, глядя на снег за окном, и в голове билась одна мысль: он снова ее потерял.

Второй раз.

И если в первый раз он хотя бы мог ненавидеть, мог злиться, мог мечтать о мести, то сейчас ненавидеть было некого. Кроме себя самого.

Он сам позволил этому случиться. Сам подошел к ней в саду. Сам поцеловал. Сам признался в том, что должен был держать в себе до гроба. И теперь она ушла — в метель, в ночь, без денег, без теплой одежды, неизвестно куда.

Телефон Динары не отвечал. Умар звонил раз за разом, пока не пошли гудки «абонент недоступен». Он представил, как она бредет по дороге, замерзает, падает в сугроб, и внутри все обрывалось.

В девять вечера в дверь постучал Фарид.

— Папа, открой.

Умар заставил себя подняться, открыл дверь. Сын стоял на пороге, бледный, с красными глазами, но не плакал. Только смотрел серьезно и взросло.

— Папа, ты пойдешь ее искать?

— Что?

— Динару. Ты пойдешь ее искать?

Умар опустился перед сыном на корточки.

— Фарид, я не знаю, где она.

— Найди. — Голос мальчика дрогнул. — Ты должен ее найти. Она там замерзнет.

— Я не могу сейчас уйти. Мама…

— Мама не права. — Фарид сказал это так твердо, что Умар опешил. — Она всегда не права. А Динара… она хорошая. Она меня понимает. Она… как мама.

— У тебя есть мама.

— Нет. — Фарид покачал головой. — Моя мама умерла. Я ее не помню. А Амина — она не мама. Она злая. А Динара — добрая.

Умар смотрел на сына и видел в нем себя. Того себя, который десять лет назад потерял жену и остался один с годовалым ребенком на руках. Того себя, который женился на Амине не по любви. И ошибся.

— Я найду ее, — сказал он твердо. — Обещаю.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Умар поднялся, накинул пальто, взял ключи от машины. В коридоре его перехватила Амина.

— Ты куда?

— По делам.

— По делам? В одиннадцать вечера? В метель? — Она прищурилась. — К ней, да?

— Не твое дело.

— Как это не мое? Я твоя жена! Я ношу твоего ребенка! А ты посреди ночи бежишь за этой…

— Замолчи. — Голос Умара прозвучал так, что Амина попятилась. — Ты добилась своего. Она ушла. Но если с ней что-то случится, если она замерзнет, если попадет в беду — я тебе этого не прощу. Никогда.

Он вышел, хлопнув дверью.

Амина осталась стоять в холле, глядя на закрытую дверь. Впервые в ее глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

Умар объехал полгорода.

Сначала дом тетки Патимат — старушка открыла не сразу, долго всматривалась, потом сказала, что Динара у нее, спит, жива, но забирать не даст, если девушка сама не захочет.

— Она не хочет, — сказала Патимат жестко. — Она устала. Ей отдохнуть надо. А ты, милый, иди домой, к жене. Нечего тут.

— Мне нужно ее видеть.

— Не нужно. Ты уже все видел. И что? Выгнал?

— Я не выгонял.

— А кто? Жена твоя? А ты где был? — Патимат покачала головой. — Нехорошо, Умар. Не по-мужски. Она девочка беззащитная, а вы с женой игрушки с ней играете.

Она закрыла дверь перед его носом.

Умар стоял в подъезде, глядя на облупившуюся краску, и чувствовал себя последним ничтожеством. Старуха права. Во всем права.

Он вернулся в машину, завел двигатель, но не уехал. Сидел, глядя на окна, за которыми спала Динара. Одно окно — на втором этаже, с треснувшим стеклом, заклеенным скотчем. Свет там не горел.

Он просидел так до утра. А когда начало светать, тронулся с места и поехал домой.

Динара проснулась от запаха блинов.

Патимат гремела на кухне, напевала что-то старинное, грустное. За окном все еще падал снег, но уже не так густо, редкими хлопьями.

— Проснулась? — тетка заглянула в комнату. — Есть иди. И разговор у меня к тебе.

Динара села, прижимая одеяло к груди. Голова гудела, тело ломило — сказывалась вчерашняя прогулка по морозу.

На кухне Патимат поставила перед ней тарелку с блинами, чашку чая и села напротив.

— Твой ночью приезжал.

Динара замерла с чашкой в руках.

— Кто?

— Байрамов твой. Сначала звонил, потом примчался. Я не пустила. — Патимат поджала губы. — Правильно?

— Правильно.

— Думаешь?

Динара молчала.

— Я старая, Динара. Много видела. И знаю одно: если мужик ночью по метели к женщине прет — значит, не все потеряно. Значит, есть у него совесть. И чувство.

— У него жена. И ребенок скоро будет.

— Знаю. — Патимат вздохнула. — И что? Ты думаешь, он с тобой быть не может из-за этого?

— Не может. И не должен.

— Глупая ты, Динара. Глупая и гордая. — Тетка покачала головой. — В жизни все сложно. Иногда то, что нельзя, — и есть самое нужное.

Они сидели молча, пили чай. Динара смотрела в окно на падающий снег и думала о том, что было бы, если бы она осталась. Если бы Амина не узнала. Если бы они могли просто быть вместе, без этих игр в прятки.

Но если бы не работают.

— Что мне делать, теть Патимат? — спросила она тихо.

— А что сердце говорит?

— Не знаю. Оно молчит.

— Врешь. — Старушка усмехнулась. — Сердце никогда не молчит. Просто ты его слушать боишься.

Динара закрыла глаза. Сердце билось ровно, но где-то глубоко, на самом дне, теплился огонек. Надежда. Глупая, невозможная надежда, что все еще может измениться.

— Я хочу увидеть детей, — сказала она вдруг. — Просто увидеть. Хоть издалека.

— Вот это правильно. — Патимат кивнула. — За детей надо держаться. Они свое чуют.

В полдень Динара оделась потеплее и пошла к дому Умара.

Она не знала, зачем идет. Увидеть Амилю, выбегающую во двор? Фарида, возвращающегося из школы? Просто подышать тем же воздухом, почувствовать себя ближе к ним?

Дом Байрамовых стоял на тихой улице, окруженный высоким забором. Динара остановилась напротив ворот, глядя на знакомые очертания крыши, на окна, за которыми прошли эти месяцы.

Ворота открылись.

Вышел Умар.

Он увидел ее сразу — замер на мгновение, потом быстро зашагал через дорогу. Динара попятилась, но он схватил ее за руку, притянул к себе.

— Ты зачем пришла? Замерзнуть решила?

— Я детей хотела увидеть.

— Дети дома. — Он не отпускал ее руку. — Амиля плачет с утра, Фарид молчит. Они без тебя сохнут.

— Умар, отпусти. Увидят.

— Пусть видят. — Он сжал пальцы сильнее. — Я ночь не спал. Сидел под окнами твоей тетки, как мальчишка. Думал, ты выйдешь.

— Не вышла.

— Знаю. — Он провел свободной рукой по лицу, и она увидела, как он устал. Темные круги под глазами, небритая щетина, осунувшиеся щеки. — Динара, я не могу так. Не могу без тебя.

— У тебя жена.

— Я с ней поговорю.

— Она беременна.

— Знаю. — Он поморщился, словно от боли. — Но это не меняет того, что я чувствую к тебе.

— Умар, не надо. — Она попыталась вырвать руку, но он держал крепко. — Мы уже это проходили. Вчера. Ничего не изменилось.

— Изменилось. — Он посмотрел ей в глаза. — Я понял, что не могу тебя потерять. Что лучше пусть все рухнет, чем ты уйдешь.

— Ты не думаешь, что говоришь.

— Думаю. Впервые в жизни думаю не головой, а сердцем. И сердце говорит: верни ее.

Динара смотрела на него и видела в его глазах то, чего не видела никогда раньше. Не просто желание, не просто страсть. Что-то большее. Глубокое, настоящее, от чего захватывало дух.

— Я не хочу разрушать твою семью, — прошептала она.

— Ты ее не разрушаешь. Она уже разрушена. Давно. Просто я не замечал.

Сзади хлопнула дверь. Динара обернулась — на пороге стояла Амина.

Она смотрела на них, прижавшихся друг к другу посреди улицы, и лицо ее было белым, как снег.

— Умар, — позвала она негромко. — Зайди в дом. Нам нужно поговорить.

Умар не отпустил руку Динары.

— Мы поговорим при ней.

— Что? — Амина шагнула вперед. — Ты с ума сошел?

— Может быть. — Он повернулся к жене. — Но я устал врать. Себе, тебе, детям. Я хочу, чтобы Динара вернулась.

— Она не вернется.

— Вернется. Если захочет.

Амина смотрела на них, и в глазах ее закипали слезы — злые, бессильные.

— Ты выбираешь ее? Передо мной? Перед ребенком?

— Я выбираю правду. — Умар говорил спокойно, но в голосе звенела сталь. — Ты знала, кто я, когда выходила за меня. Знала, что не люблю тебя. Знала, что женюсь ради приличий. Ты согласилась. И я был тебе благодарен. Но сейчас…

— Сейчас ты готов все разрушить?

— Сейчас я готов быть честным.

Амина смотрела долго, потом перевела взгляд на Динару. В этом взгляде было столько ненависти, что у той заледенело внутри.

— Ты ответишь за это, — прошептала Амина. — Ты и твоя… твоя подстилка.

Она развернулась и ушла в дом, хлопнув дверью так, что снег посыпался с крыши.

Динара стояла, чувствуя, как дрожат колени.

— Ты пожалеешь, — сказала она тихо. — Ты пожалеешь об этом дне.

— Может быть. — Умар взял ее лицо в ладони. — Но без тебя я жалею каждый день.

И поцеловал ее. Прямо посреди улицы, под снегопадом, на виду у всего квартала.

Динара закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом поцелуе. Потому что завтра будет новый день. И новые проблемы. Но сейчас, в эту минуту, был только он. Только они. Только снег, падающий на ресницы.

В дом они вошли вместе.

В холле их ждали дети. Фарид стоял, вцепившись в перила лестницы, Амиля сидела на ступеньке, вытирая слезы кулачками. Увидев Динару, девочка взвизгнула и бросилась к ней.

— Динара! Динара вернулась!

Она повисла на шее, заливаясь счастливыми слезами. Фарид подошел медленнее, остановился в шаге, глядя снизу вверх.

— Ты останешься? — спросил он серьезно.

— Я… — Динара посмотрела на Умара.

— Останется, — сказал он твердо. — Навсегда.

Фарид шагнул вперед и обнял ее за талию, прижавшись лицом к животу. Так они и стояли — Динара с двумя детьми на руках, Умар рядом, и снег за окном все падал и падал, укрывая белым город, дома, людей, ошибки и надежды.

Сверху, с лестницы, за ними наблюдала Амина.

Она стояла неподвижно, прижимая руки к пока еще плоскому животу, и в глазах ее горел холодный огонь. Это была не просто обида. Это была война, которую она только что проиграла, но не собиралась сдаваться.

— Еще посмотрим, — прошептала она одними губами. — Еще посмотрим, кто уйдет.

И ушла в свою комнату, оставив их внизу — счастливых, обнимающихся, верящих, что все будет хорошо.

Они не знали, что самое страшное еще впереди.