Второй шанс для многохвостой лисицы

Глава 12. Месяц розовой травы

После праздника цветения сакуры дни завертелись так быстро, что я не всегда успевала понять, где утро, где вечер, а где я потеряла собственный график. За месяцем вишнёвого цвета пришёл месяц розовой травы, затем — поющих ручьёв. Я чувствовала себя героиней календаря, который кто-то листает слишком рьяно.

Учёба тени огненного клинка оказалась непохожа ни на один путь, который я знала. Скорее, она была похожа на резкий контрастный душ для тела и самооценки. В прошлой жизни, в павильоне Зимних Слив, всё было чинно, медитативно и неспешно. Там рассветы встречались шелестом занавесей и запахом благовоний; служанки приносили горячий чай, и я могла позволить себе подолгу смотреть, как свет скользит по веткам за окном. Нервничать леди было не по уставу.

Теперь же, судя по расписанию, моя новая жизнь была создана вовсе не для «покоя и красоты», а для того, чтобы я научилась ловкости, реакции и умению не падать лицом в песок. Утро теперь выглядело так романтично, что хоть стихи пиши: вставать нужно ещё до рассвета, когда небо только-только пытается вспомнить, какого оно цвета. Никаких тебе шёлковых занавесей, никаких заботливых служанок — только сонная я и общий чан с ледяной водой. Заряд холода был настолько бодрящим, что я порой задумывалась: может, у мастера Трёх Ветров Сейджина заключён тайный контракт с духами из Нижнего Мира на утренние пытки?

Потом — бег по каменным дорожкам сада. Очень эстетично, если не считать того, что нестись надо было так, будто за тобой гонятся Мёртвые Души. Служки и младшие ученицы, спеша на свои обязанности, оборачивались на меня с таким выражением, словно пытались понять: это вообще человек пробежал или случайный ураган в женской форме? Я же загоняла себя до состояния «сейчас отдам душу любому встречному божеству», потому что знала простую истину: не выложусь сегодня — завтра мастер добавит ещё один круг. Он назначал их так щедро, будто раздавал подарки на празднике урожая.

Днём всех теней ждали занятия с оружием. Катаны, нагинаты, копья — всё, что только можно было взять, поднять или уронить себе на ногу. Больше всего я любила короткие клинки. Они ложились в ладони так естественно, что казалось: в прошлой жизни я была либо мастером, либо очень одержимым хомяком, который собирал их по всему Огненному Архипелагу.

Мы снова и снова отрабатывали шаги, удары, падения и блоки, пока песок площадки не становился влажным от пота и, возможно, моих слёз страдания (но это не доказано). Однако в танце с клинками я хоть ненадолго чувствовала себя собой — той самой, у которой под рукой блеск стали, ветер в движении и ни одного лишнего вопроса в голове.

А вечером — священное мучение под названием «теория». Древние кодексы, тактики, схемы боевых построений… Всё то, от чего мозг сжимается в аккуратный комочек и тихо просит пощады. Я регулярно засыпала прямо на циновке, вцепившись в кисть так крепко, будто собиралась писать завещание. Просыпалась — от того, что тушь уже расползлась по пальцам, как крошечные чернильные тучи.

И всё же было в этом какое-то странное удовольствие.

Будто каждый день меня сжигал полностью — но вместо пепла оставлял под ногами новую, чуть более крепкую версию меня же самой. Я постепенно превращалась в настоящий огненный клинок. Ну… или хотя бы в его слегка дымящийся прототип.

В павильоне Зимних Слив я умела держать кисть так, чтобы не дрожала ни одна линия, и улыбаться так, чтобы скрывать скуку под безупречной вежливостью. Настоящее искусство вежливого безразличия. А вот здесь потребовались таланты совершенно иного профиля: держать оружие так, чтобы рука не отваливалась через деление клепсидры, и смотреть прямо, не опуская взгляд, даже если перед тобой стоит гора мышц на две головы выше ростом.

Иногда, сжимая деревянное древко учебной алебарды до появления мозолей впечатляющего размера, я вспоминала, как когда-то боялась испортить нежный узор на фарфоровой чашке. Теперь же у меня была новая фобия: оказаться слабее противника.

Чашки, кстати, после этого стали казаться милыми и безопасными существами.

И с каждым днём я чувствовала, как леди Элирия-сан из павильона Зимних Слив уплывает в прошлое со скоростью весеннего паводка. На её месте появлялась какая-то совершенно новая Элирия — вроде бы тоже «сан», но сходства между нами было ровно столько же, сколько между изысканной чайной церемонией и утренним забегом под бодрящее «Быстрее, тени, я сказал быстрее!»

По ночам нет-нет да и всплывали ужасные воспоминания окровавленного Мирана у меня на коленях. Я вдруг чётко поняла, что если за год научусь сражаться, то смогу сама спасти Мирана, и неважно, поверит он мне о грядущем прорыве Мёртвых Душ или нет. Всего-то и надо будет — оказаться в нужное время в нужном месте с оружием в руках.

Сам бывший жених несколько раз героически порывался пригласить меня на свидание, но судьба, расписание тренировок и мастер Трёх Ветров были категорически против романтики. В итоге выбраться в город нам удалось всего один раз — настолько редко мне давали выходные, что я уже подумывала записывать их кистью в отдельный свиток, как редкие небесные явления. И поскольку «своего собственного» времени у меня неожиданно оказалось катастрофически мало, куда меньше, чем когда я была леди из павильона Зимних Слив, я совместила «приятное с полезным».

Вначале потащила Мирана к мастерице иглы. Отдала выигранный на состязании талантов эльфийский шёлк и торжественно попросила сшить на меня парадное кимоно. В прошлой жизни родители всегда приносили уже готовые платья. Максимум, что от меня требовалось, — это выбрать, в каком удобнее сидеть, изображая благородную задумчивость. Поэтому я слегка опешила, когда мастерица велела остаться на целую клепсидру, чтобы она могла «снять мерки».

Снять мерки! С меня!

Я стояла столбом, пока она обматывала меня бечёвками, шнурами и профессиональным энтузиазмом. Казалось, что она вот-вот измерит плотность моей души. Просто на всякий случай.

Затем мы еле-еле успели на деревенский рынок. Некоторые прилавки уже закрывались так решительно, будто собирались обороняться от ночных духов, но запах тёплого хлеба и приправ всё ещё висел в воздухе, маня, как заклинание. Я невольно улыбалась — всё это было так далеко от изысканных трапез павильона. В этот раз я решила быть практичной: купила вяленое мясо, пучки сушёных трав для отваров, чтобы снимать боль после длительных тренировок, и пару мешочков сладких каштанов — они казались мне чудом. В прошлой жизни лакомства приносили на серебряных подносах, а теперь я сама выбирала, торгуясь с хозяевами лавок. Наоко тоже просила купить ей сладостей, а потому я задержалась между лавками в поисках лепёшек со сливой.

После я потащила Мирана в поле, посмотреть на чудо природы — уже отцветающую розовую траву. Я так много трудилась в замке, что ни разу не смогла вырваться и полюбоваться этим буйством красок. Художница во мне, конечно, погибла геройской смертью под учебной алебардой, но вкус к красоте я всё же сохранила — только теперь он работал иначе: не через кисть и тушь, не через изысканные свитки и каллиграфию, а через дыхание ветра, шелест травы и возможность быть рядом с этим чудом.

Лишь ближе к вечеру мы попали в то место, на которое рассчитывал Миран — в лапшичную с романтичным названием «Дом тысячи вкусных нитей» на соседнем острове. В прошлой жизни я мечтала сюда попасть, но не сложилось: пока жених собирался, настраивался, преодолевал духовные препятствия и, видимо, сверялся с лунным календарём, заведение пострадало от землетрясения. Что удивительно, главный остров Огненного Архипелага оно почти не затронуло, а вот Алый Рассвет пострадал основательно — почти все дома были повреждены в той или иной степени, и даже были погибшие, как я прочла из свитков-вестников.

«Дом тысячи вкусных нитей» оказался небольшой, но очень вкусной лапшичной в самом сердце Алого Рассвета, на который мы добирались на курсирующем ветровом судне. Внутри всё было просто, но удивительно уютно: низкие столики, бумажные фонарики под потолком и аромат свежего бульона, от которого кружилась голова.

Я ощутила, как устала за весь день: бесконечные примерки, шумный рынок, а главное — непрекращающиеся тренировки последних недель, которые сжигали энергию быстрее, чем я успевала восстанавливать. Поэтому, когда нам наконец принесли горячее рагу и миску риса, я ненадолго утратила чувство меры, достоинства и осознание того, что я — вообще-то леди.

Я съела всё. До последнего зернышка.

А потом… ну… попросила добавки.

Как только принесли вторую миску, я заметила, как Миран с выразительно приподнятой бровью наблюдает за мной.

— Знаете ли, Элирия-сан, — протянул он, стараясь скрыть смущение за шуткой, — обычно барышни едят… ну, как птички. Лёгкий клевок — и уже сыты.

Я замерла с палочками в руке.

Его слова, сказанные в полушутку, всё равно задели. В прошлой жизни я действительно «клевала» еду осторожно, отмеряя каждую ложку, чтобы не нарушить образ безупречной леди. Но теперь я чувствовала, что тело другое — крепче, выносливее, и каждая тренировка требовала горящего топлива, а не позолоченных улыбок. Я больше не полупрозрачная леди из павильона Зимних Слив, мне нужна настоящая еда, чтобы держать клинки. И кому, как не Мирану, это знать?

— Птички, говорите? — прищурилась я, ловко подхватив кусочек свинины палочками. — Тогда считайте, что я кондор. А кондоры едят столько, сколько им угодно.

Миран поперхнулся от неожиданности, кашлянул, но быстро взял себя в руки.

— Всё же, — он наклонился ко мне чуть ближе, словно собирался преподать урок, — настоящая леди должна есть… изящно. И немного. Чтобы подчеркнуть свою утончённость.

Я положила палочки и посмотрела на мужчину.

Медные волосы, обычно собранные в аккуратный хвост, сейчас частично выбились прядями. Когда-то я думала, что у нас очень похожий цвет волос, а потому получатся невероятно красивые дети… Сейчас же отметила причёску Мирана машинально. Ну рыжий и рыжий, какая вообще разница, какого цвета волосы у будущего супруга? Разве характер не важнее?

Скулы у Мирана были резкими, а пухлые губы слишком прямыми для человека, который пытается выглядеть невозмутимым, и именно поэтому каждая эмоция проступала на лице ещё отчётливее. Мой жених-из-прошлой-жизни явно нервничал и… злился? Я не могла понять оттенок чувств, но явно он чувствовал себя далеко не так, как пытался изобразить.

Почему он так напирает на то, что леди должна мало есть? Может, дело в деньгах? Мне только вчера выдали месячное жалование, и я вполне могу заплатить за себя.

— Если вопрос в деньгах, — произнесла я самым невинным тоном, — то я могу оплатить свой ужин сама.

На лице Мирана мгновенно отразилось всё — сначала растерянность, затем лёгкая бледность, за которой вспыхнуло пламя смущённого румянца. Щёки запылали, будто его застали врасплох на дуэли, к которой он не готовился.

— Ч-что⁈ — воскликнул он чуть громче, чем следовало. — Да как вы смеете⁈ Это оскорбительно! Я… я сам заплачу!

Ну… сам так сам.

Я пожала плечами. В прошлой жизни я была леди из павильона Зимних Слив без карманных денег, и вынужденная перебиваться редкими монетами за проданные картины. Сейчас же у меня было небольшое, но стабильное жалование младшей охранницы дворца, и деньги перестали быть такой уж проблемой. Миран, кстати, стоял на ступень выше в иерархии и, по моим прикидкам, имел ещё больший оклад в месяц. Странно, что он так отреагировал на какую-то лапшу…

Наша маленькая стычка осталась между строк, растворившись в тепле ужина и обратной дороге до дворца на ветровом судне. Но когда мы вернулись, Миран, задержавшись между павильонами Стальных Копий и Каменных Хризантем, вдруг небрежно предложил:

— Элирия-сан, может… зайдёте ко мне?

— Зачем? — удивилась я.

— Чаю попьём. — Жених многозначительно поиграл бровями.

Я остановилась и уставилась ему прямо в глаза — так, чтобы моё внутреннее «что ты сейчас сказал?» был максимально слышно без слов.

Когда я была леди из павильона Зимних Слив, Миран подобных намёков себе не позволял.

Вообще.

Никогда.

Ни единым взглядом.

И вот теперь — «чай»?

Меня передёрнуло. Кажется, внутри меня проснулась пафосная аристократка и, фыркнув, потребовала немедленно вернуть прежний набор правил поведения.

— Извините, но я не захожу в покои к неженатым мужчинам, — ответила и, развернувшись, пошла в свою комнату.

— Да вы не о том подумали! — торопливо выкрикнул Миран, размахивая руками так, будто пытался отмахаться от роя надоедливых духов. Но я спорить не стала — пусть сам переваривает свою «гениальную» идею с чаем.

Остаток вечера я просидела на матрасе, разглядывая потолок и пытаясь понять, что же пошло не так. Элирия-из-прошлого на его приглашение радостно бы кивнула, поправила рукава и пошла пить свой невинный чай, даже не подозревая, что в этой фразе может скрываться что-то, кроме… ну… чая. Да и сам Миран по отношению к ней не позволял себе ничего подобного.

Неужели дело было только в статусе наших отношений? Да нет же…

«Дело в другом, — вдруг язвительно подал голос внутренний советник, тот самый, который появляется исключительно в моменты, когда не нужен. — Он не обратил на тебя внимания, когда ты была собой. А вот Ханами — леди — заметил сразу. Сейчас же, когда наследный принц даровал тебе статус «госпожа» и ты выбрала неженскую стезю, ты достаточно благородна для него. Но! Ты всё ещё слегка «деревенская девица», которую можно позвать «на чай» и не нести ответственность. Удобно же».

Эта мысль кольнула так болезненно, будто кто-то ткнул острым веером прямо в самолюбие.

Я попыталась покопаться в себе — аккуратно, как археолог, который ищет хотя бы осколок прежних чувств. Но чем дальше рылась, тем отчётливее понимала: склад пуст, всё вынесено, даже паутина давно высохла. Любовь испарилась, как утренний туман под солнцем, и я даже не заметила, в какой момент кто-то тихонько выключил эмоции. Мне даже неожиданно стало плевать на его свидания с Ханами, которые точно имели место, хоть Миран всячески пытался продемонстрировать, что это было ошибкой.

Похоже, в прошлой жизни я влюбилась не в Мирана, а в рекламный буклет о нём: «Утончённый юноша, рекомендован родителями, оборотническая кровь, блестящие манеры, почти не кусается». А вот когда я узнала реального человека поближе… особого восторга не случилось.

Он перестал быть для меня загадкой и мечтой. Остался лишь мужчина, чьи достоинства и недостатки видны так же ясно, как линии на ладони. И я думала о нём без восторга и прежнего трепета — ровно, почти холодно.

Неужели всё это время я любила не его, а своё собственное представление о нём?' — эта мысль прицепилась ко мне, как назойливый дух, и долго не отпускала, пока я лежала на матрасе, слушая, как дождь барабанит по крыше.