Зачем нам любовь. Том 2

Глава 16

Дальше был непростой период.

— Она борется, — сообщил врач, когда я примчалась в клинику прямиком с самолета, — и сейчас подошла к той грани, после которой может случится что угодно. Мы надеемся на качественный прорыв, но надо понимать, что возможны и менее благоприятные исходы.

— Я все понимаю. Что требуется от меня?

— Ничего. Просто быть рядом.

Меня поселили в небольшой, но уютной гостевой комнате с видом на заснеженный парк, обеспечили необходимым. Ремизов позаботился о том, чтобы к моему приезду было все готово, и я ни в чем не нуждалась. Я чувствовала его поддержку даже на расстоянии и это было важнее любых слов.

Чуть позже мне разрешили навестить мать и все остальное окончательно отступило на задний план. Весь мой мир теперь сконцентрировался в ее палате.

Она, как и прежде, лежала под белым покрывалом, опутанная проводами, которые тянулись от нее к непрерывно пикающим приборам. Однако что-то неуловимо изменилось.

Может, стала чуть меньше восковая бледность кожи. Или чуть иначе лежала рука — не безвольно, а с едва заметным, призрачным намеком на напряжение. Или ресницы дрожали так, будто глаза вот-вот распахнутся.

А может все дело в том, что в палате больше не было того опустошающего ощущения безнадежности?

— Привет, мам, — прошептала я, присаживаясь на край кровати. Боясь навредить, я аккуратно взяла худую, полупрозрачную руку в свои ладони, — Как твои дела? Врач сказал, что ты идешь на поправку и скоро мы с тобой увидимся, — от волнения голос сел, и жгучие слезы подступили к глазам. Я заморгала быстро-быстро, пытаясь справиться с внезапным наплывом сентиментальности и сипло продолжила, — Знаешь, сегодня на улице ветрено. Вроде и не холодно, но пробирает до костей. Зато на небе ни одного облачка, но к вечеру снова обещали снег…

Я говорила, не останавливаясь. Рассказывала про работу, про Ремизова, про то, что никак не избавлюсь от призрака Альбины. Поведала про то, что у нас не получилось с малышом, но прогнозы хорошие и весной будем пробовать снова. Рассказывала про брата, который теперь далеко-далеко и больше никогда не появится на нашем горизонте…

Так прошла неделя. Прежняя унылая тревога и неуверенность превратилась в жгучее нетерпение. С замирающим от волнения сердцем, я каждое утро я приходила в палату и проводила там большую часть дня, тревожно прислушиваясь к словам медиков:

— Реакции на болевые стимулы стабильны.

— Продолжаем стимулирующую терапию.

— ЭЭГ показывает всплески альфа-ритма.

Слова подпитывали хрупкую надежду, делая ее прочнее с каждым днем. Я ловила себя, что не просто жду пробуждения, а предвкушаю его. Жадно, всей душой. Думала, а что, если это произойдет сегодня? Прямо сейчас?

Я боялась лишний раз отойти от койки и пропустить тот момент, когда она придет в себя. Это ожидание было мучительным и в то же время нестерпимо сладким.

Давай, мам. Ты же знаешь, как сильно я тебя жду.

Вечерами, возвращаясь в комнату такой усталой, будто весь день махала кайлом в забое, я звонила Ремизову и подпитывалась его неиссякаемой энергией.

Он неизменно спрашивал:

— Как мама?

— С виду все так же, но врачи в один голос утверждают, что динамика положительная, и что мы уже на пороге. Уже вот-вот…Я чувствую это.

— Позвони мне сразу, как это произойдет.

Дальше мы болтали о всяких глупостях. Я рассказывала о том, как проходит мой день в клинике, а Марат обо всем подряд. О работе, о том, что случайно столкнулись с Седовым о том, что спалил кастрюлю с супом, потому что засмотрелся на что-то в телефоне. О том, что у него теперь есть постоянный компаньон для утренних пробежек — бездомный пес с черной отметиной на ухе. Он каждый раз провожает Ремизова до дома, а тот покупает ему пакетики с кормом. Рассказывал о том, что его родители очень за нас волнуются и передают привет, а еще о том, что он забывает поливать цветы и к моему возвращению они скорее всего превратятся в икебану.

После разговора, я откладывала трубку и долго сидела у окна, с рассеянной улыбкой глядя на парк, утопающий в зимних сумерках. В груди было тепло и неотвратимо крепло чувство, что скоро все наладится. Что мама откроет глаза, что ее реабилитация пройдет успешно. Что я вернусь домой к мужу и у нас все будет хорошо. Что проблемы, которые роились вокруг нашей семьи наконец исчезнут, и мы сможем идти дальше рука об руку.

Я не просто в это верила, я этим жила. Хватит уже по-сложному и через преодоление, пора по-простому, с высоко поднятой головой и легким сердцем.

Перед сном мы с Ремизовым вели бодрую переписку. Присылали друг другу котиков и дурацкие картинки. В конце я неизменно писала ему:

Скучаю.

А он отвечал:

Я тоже. Безумно. Жду твоего возвращения.

Его слова неизменно отзывались теплом в сердце, и я засыпала с улыбкой на губах и уверенностью в том, что завтра все будет еще лучше, чем сегодня.

А потом мама очнулась…

Не подозревая об этом, я пришла как обычно к десяти утра и, обнаружив в палате целую толпу докторов, испугалась.

Чуть в обморок не упала, решив, что что-то случилось, что все плохо, а потом увидела, как она открывает глаза и медленно моргает.

— Мама, — беззвучно прошептала я, в миг растеряв весь свой голос.

Один из врачей заметил мое присутствие и взглядом указал на стул в стороне, приказывая сесть и не путаться под ногами.

Пока я шла к этому несчастному стулу, во всем теле разливалась непередаваемая слабость. Я чувствовала себя игрушкой, у которой внезапно села батарейка, едва тлеющим фитилем свечи.

Вместо ожидаемого облегчения и радости, первым чувством, проклюнувшимся через пелену растерянности, было неверие и страх. Я испугалась, что сплю, что мне это мерещится. И проснувшись, обнаружу себя возле больничной койки, погруженной в угнетающую тишину.

Однако время шло, а я не просыпалась. Врачи все так же были в палате, проводили обследование, а мама, хоть и молчала, но продолжала оставаться в сознании.

И постепенно сердце разгонялось все быстрее и быстрее, в ушах звенело.

Очнулась…

Очнулась!

Теперь все будет хорошо.

Мне не удалось пообщаться с ней в первый заход. Она быстро утомилась, и медики в один голос сказали, что ей нужно отдыхать.

Конечно, мам, отдыхай! Столько, сколько потребуется. Я буду рядом. Ни о чем не переживай.

Переполненная чувствами я позвонила Ремизову, но у меня так кипело внутри, так полыхало, что вместо слов, первым, что услышал муж — были мои рыдания.

Да, я разревелась, как сопливая малолетка, которая увидела трогательный момент в фильме.

— Сень? Что случилось? — Марат тут же всполошился. — Что-то с мамой? Какие-то проблемы? Стало хуже.

Я всхлипывала, пытаясь выдавить из себя хоть что-то разумное, но вместо этого получалось невнятное мычание

— Сенька! — рявкнул Марат, — я сейчас приеду.

— Не…не…надо, — икнула я, с трудом перебарывая непонятную истерику.

— Да какое не надо! Ты в слезах.

— Это…это, — я чуть снова не заревела, — от радости.

Он недоуменно переспросил:

— От радости?

— Да. Мама пришла в себя, — дрожавшие губы сами растянулись в улыбке, — я еще не общалась с ней. Она очень слаба, и врачи сказали, что ей надо отдыхать.

— Как я рад, — облегченно выдохнул Марат, — может, мне с ними связаться, узнать, что к чему?

— Не надо. Они все делают. Маму ждет долгий процесс восстановления, но прогнозы хорошие. Надо просто набраться терпения.

— Ты сама-то как?

— В шоке. В таком шоке, что еле соображаю, где нахожусь и что происходит вокруг. Не могу поверить. Очнулась, — прикрыв рот ладонью я тихо рассмеялась. Потом правда взяла себя в руки и уже серьезно сказала, — Марат, мне придется задержаться тут. Ты не против?

— Ерунду не говори. Какое против. Будь там сколько потребуется.

— Мне надо убедиться, что с ней все в порядке. Врачи затрудняются с первого дня давать какие-то прогнозы, им надо провести полное обследование, чтобы корректно оценить состояние матери, время необходимое для реабилитации. После того, как все это сделают, можно будет уже решать вопрос о ее транспортировке в одну из наших клиник. Пока рано загадывать…

— Не переживай, Есь. Я уверен, что все будет хорошо.

— Прости, что не смогу составить тебе компанию на конференции. Придется тебе самому… Надеюсь, ты не обидишься.

— Да, брось. Фиг с ней, с конференцией. Главное, что у тебя новости хорошие. Ни о чем не волнуйся. Занимайся мамой. Я к тебе приеду на выходные, а дальше уже спланируем, как и чего.

— Спасибо, — прошептала я, прикрывая глаза.

Меня переполняли эмоции и впервые за долгое время с плеч упала неподъемная плита. Мама очнулась и все будет хорошо.

Дальше было непростое время.

Первый три дня мне ни разу не удалось побыть с ней в тот момент, когда она приходила в себя. Это случалось редко и ненадолго — она быстро уставала и проваливалась в сон.

Через три дня периоды бодрствования стали чуть больше, а основные обследования уже миновали, поэтому мне удалось попасть к ней в нужное время.

— Мам? — прошептала я, подходя ближе. Поперек горла стоял сухой ком, так что не сглотнуть, не продохнуть, и сердце сжималось от жалости. Она была такой худой, такой бледной, с тусклыми волосами и огромными синяками под глазами. Да и вообще на лице как будто ничего кроме этих самых глаз не осталось. Но я заставила себя улыбнуться, — как ты?

Мамины веки, тонкие, почти прозрачные, дрогнули, а затем медленно, с невероятным усилием, приподнялись. Взгляд был мутным, отсутствующим, уставшим от года темноты. Но это был взгляд.

На какой-то миг я испугалась, что она не узнает меня. Посмотрит равнодушно и отвернется, но в глазах появилась сначала тень узнавания, потом тепло и измученная радость.

Она едва пошевелила рукой, обмотанной проводами, тянущимися к приборам, и я поспешила сжать ее слабые, холодные пальцы:

— Не надо. Лежи спокойно. Врачи сказали, что тебе нужно отдыхать. А еще они сказали, что прогнозы хорошие, и ты скоро пойдешь на поправку. Придется, конечно, постараться. Но мы ведь сильные. Справимся.

На ее губах появилось бледное, едва заметное подобие улыбки, которое было для меня ценнее любого самого громкого хохота.