Зачем нам любовь. Том 2

Глава 17

Те дни слились в один яркий, стремительный поток. Это была не просто реабилитация. Это было чудо, разворачивающееся в реальном времени, день за днем, шаг за шагом.

Конечно, было не просто…

Да кого я обманываю?! Это было звездец как тяжело!

Реабилитация была каторжным, порой просто невыносимым мучением, когда приходилось раз за разом пробовать выполнить те действия, о которых обычно и не задумываешься. И каждая попытка — как битва с легионом.

Это была не увеселительная прогулка, а работа для тела, отвыкшего слушаться, и для мозга, снова выстраивающего нейронные связи.

Маме приходилось заново учиться всему. Говорить, держать ложку, двигаться. С ней каждый день занимались специалисты. Массаж, процедуры, простые упражнения для рук и ног, логопедические занятия.

Каждое маленькое достижение было праздником. Первое самостоятельно произнесенное слово. Мое имя, которое она прошептала в тишине. Улыбка.

Постепенно, крохотными шажками она шла на поправку. А я была рядом и во всем помогала, черпая силы в ее успехах.

Марат приезжал к нам каждую неделю. Иногда даже без предупреждений, посреди недели, отчего у меня сердце делало очередной бешеный кульбит, а потом тонуло в сладкой неге. Конечно, я ругала его за то, что он как неприкаянный мотается туда-сюда, отвлекается от своих дел…но, с другой стороны, в такие моменты я была счастлива, как никогда. Его поддержка и участие были дороже всех сокровищ этого мира.

Я познакомила его с мамой. Мне казалось, что встреча будет неуютной и натянутой, но Ремизов не был бы Ремизовым, если бы не сумел расположить к себе мою маму за считанные минуты. Выкрутил на максимум свое обаяние, разговаривал с ней, как с королевой, делал комплименты, и у мамы даже румянец на щеках появился.

В следующий раз он принес ей огромный букет ее любимых цветов, и она смотрела на них как завороженная и улыбалась. А потом, когда мы остались вдвоем, сказала одно единственное слово:

— Хороший.

— Не хороший, мам, а лучший, — ответила я.

Ее тело постепенно вспоминало каким оно было прежде. Память возвращалась обрывочно, яркими вспышками. То она вспоминала нашего старого кота, которого лет десять уже как нет. То узнавала мелодию любимой песни, когда я тихо включала радио. Да, многое было утрачено, но сама суть ее личности оставалась нетронутой. Она просыпалась после долгой спячки и крепла день ото дня.

И однажды, спустя несколько недель после ее пробуждения, состоялся тот разговор, которого я очень боялась.

— Твой отец, — прошелестела она, и у меня екнуло в сердце. Я-то уже пережила эту трагедию, а ей только предстояло узнать печальную новость.

— Мам… — прошептала я, холодея изнутри и пытаясь найти хоть какие-то слова, которые могли смягчить удар. Как же мне не хотелось, чтобы она расстраивалась.

— Я знаю, что его больше нет, — она грустно улыбнулась, — я слышала, как ты рассказывала про него и видела его там. На другой стороне. У него ничего не болит. Все хорошо. Он присматривает за нами.

Я снова чуть не разревелась. Закусила губы и с трудом переборов боль, прошептала:

— Все будет хорошо.

Чем больше времени проходило, тем очевиднее становился прогресс. Вскоре мама уже могла садиться с помощью медсестры. Сама держала ложку. И хоть ее содержимое чаще расплескивалось по подносу, чем попадало в рот, она не сдавалась.

Мама — настоящий боец. Она справится. Я не сомневалась.

Спустя еще некоторое время меня вызвал к себе врач, занимающийся ее лечением, рассказал об успехах. Не просто о том, что я видела каждый день своими глазами, а о результатах исследований и тестов. Я мало что понимала в медицинских терминах, но одно усвоила абсолютно точно. Она стремительно шла на поправку. Конечно, случившееся не пройдет бесследно, но есть все шансы на восстановление.

Однако без сюрпризов не обошлось.

В конце разговора врач затронул тему, которую я не ожидала.

— У вашей матери сейчас начнется фаза активной реабилитации.

— Я знаю. Будем учиться вставать, ходить…

— И она хочет, чтобы вы вернулись домой, а не сидели безвылазно возле ее койки.

Я аж растерялась:

— Почему?

— Мне кажется, ей стыдно, что дочь видит ее в таком состоянии. И хочется удивить результатами, а не превозмогать боль и неуклюжесть у нее на глазах.

Я хотела возмутиться, но что-то в его спокойном проницательном взгляде подсказало, что так будет лучше. В первую очередь для самой мамы.

На самом деле, я была готова помогать, хоть каждую секунду. Но психолог, с которым у меня в тот день состоялась беседа, сказал, что надо дать ей немного свободы. Чтобы она не чувствовала себя полностью зависимой от меня, чтобы могла сама делать успехи, а потом удивлять прогрессом. Ей это было нужно.

Поэтому мы обсудили с врачами дальнейшую схему взаимодействия и пришли к выводу, что лучше будет если я вернусь домой и буду приезжать к ней раз неделю или две. В любом случае я буду на телефоне, и если что-то пойдет не так — тут же примчусь.

На душе было тяжело. Мне казалось, что я обязана быть рядом, обязана помогать, поддерживать, вести ее за руку. Что если уеду — это будет побег от проблем. Однако врач сказал, что такое присутствие, наоборот, вызовет у матери чувство вины из-за того, что она забирает себе все мое время, поэтому пришлось согласиться.

Осталось совсем немного, и я отправлюсь домой.

Мне не хватило буквально несколько дней, чтобы завершить все свои дела до начала конференции. Пришлось Марату ехать одному.

Он присылал мне фотографии с этого мероприятия: мужчины и женщины в деловых костюмах, презентации, круглые столы. Все это с неизменной припиской: скучно.

Мой бедный муж скучал и отсчитывал часы, чтобы можно было вернуться домой.

Я же над ним потешалась.

— Ты как двоечник, который сидит на задней парте и ноет, из-за того, что уроки идут слишком долго.

— Но оно реально слишком долго! Целых три дня!

— Всего три дня, — поправила я.

— Это скукотища! Я теперь понял, почему никто из братьев не ухватился за столь «увлекательную поездку». Они знали, что так будет и скинули эту повинность на меня.

— Не ворчи. Общайся с умными людьми, развивайся, узнавай что-то новое. Мы вот с Романом, когда были на форуме стартапов ни минуты не скучали. Мне очень понравилось.

— Конечно, понравилось, — тут же набычился он, — хихикала там со своим Седовым. Я все видел, можешь не отрицать.

— Не с моим, — фыркнула я, едва сдерживая смех. Муж принципиально ревновал к бывшему другу, и стоило только прозвучать его имени, как в ход шел сарказм и едкие иголки. Как ребенок, честное слово.

Я же была очень не против, чтобы они помирились. Потому что сколько бы хвосты ни раздували, сколько бы друг друга ни цепляли, все равно было видно, что не чужие, что не хватает им прежней дружбы.

Надо что-то придумать. Какой-нибудь коварный план, после которого им надоест изображать из себя раздутых обиженных индюков, и они, наконец, сделают шаг к примирению. Вот вернусь и непременно этим займусь.

После того как мама пришла в себя, у меня в голове скакали розовые пони и порхали бабочки, а еще хотелось сделать мир лучше, чем он есть. Там почему бы не начать с потрепанной мужской дружбы?

— Если бы ты тут была со мной, я бы тоже веселился.

— Прости что так получилось. Но мне надо было…

— Эй! Я шучу! Конечно, ты должна быть там с матерью. Просто соскучился, вот и бухчу, как старый дед.

Я улыбнулась и, наконец, сообщила ему новость:

— Я возвращаюсь, Марат.

— Когда? — тут же встрепенулся он.

— Через пару дней. Сразу после тебя.

— Ну, наконец-то! — выдохнул он, — ты не представляешь, как я без тебя озверел. На людей уже бросаюсь.

Я очень даже представляла, потому что меня саму чуть ли не на изнанку выворачивало от потребности быть с ним.

В этот момент у него в трубке раздалось объявление о начале новой секции.

— Сень, прости, мне надо идти. Очередной виток интеллектуальных пыток.

— Вечером позвонишь?

— Конечно.

Однако, когда этот самый вечер настал, звонка от Марата так и не поступило.

Тогда я сама набрала его и, пока слушала долгие гудки, думала о том, что эти недели были настоящим испытанием для нас. Я так сильно скучала по мужу, что иногда просыпалась посреди ночи от слез. Мне отчаянно хотелось услышать его голос, хотя все это время, каждый день, мы разговаривали минимум по два раза.

Осталось всего два дня…

В трубке раздался щелчок, оповещающий о начале разговора:

— Марат! Ты куда пропал? До тебя дозвониться — целое приключение, — проворчала я, не сразу сообразив, что на том конце провода подозрительно тихо, — Марат?

Секундная заминка, потом невозмутимое, убийственно жестокое:

— Он спит.

Я чуть не захлебнулась. Сердце пропустило один удар. Второй третий. Потом смялось так сильно, что я прижала руку к груди, пытаясь утихомирить внезапный ураган.

Потому что это была Альбина.

Именно она отвечала поздно вечером с телефона моего мужа.

— Что ты там делаешь? — прохрипела я.

— Тебе с подробностями, или достаточно того, что готовлюсь ко сну.

— Позови Марата!

— Я же сказала, что он спит.

— Позови. Марата. — сквозь зубы процедила я.

А эта мерзавка тихо рассмеялась.

— Даже не подумаю. Он так сладко сопит, что у меня рука не поднимется его будить.

Пульсация в груди нарастала. Я не понимала, что происходит. Почему он там. Почему рядом с ним.

— Позови Марата! — зарычала я.

— Не веришь, что он спит? Пф-ф-ф, без проблем, — разговор завершился, но спустя миг поступил входящий видеозвонок.

Я приняла его не раздумывая, и тотчас увидела Альбину с полотенцем на голове, в отельном халате. Без макияжа. Как будто она и правда уже готовилась ко сну.

— А что у нас с личиком? — поинтересовалась она, глядя на мою перекошенную физиономию. — Хочешь увидеть Ремизова? Не смею отказать.

Она отвернула от себя камеру, и я смогла наблюдать за тем, как она выходит из роскошной ванной комнаты, преодолевает небольшой коридор с приглушенным светом и заходит в комнату, уже знакомую мне по предыдущим звонкам от мужа. Подходит к большой кровати и приближает камеру к спящему человеку. Это действительно Марат.

— Я же сказала, что он спит, — прошептала Альбина, заботливо поправив край одеяла. При этом пальцы с нежно-розовым педикюром неспешно скользнули по оголенному мужскому плечу, — притомился.

В этом притомился, было столько намека, что даже глухой и тупой не мог бы его проигнорировать.

Я не могла ничего сказать, все мои силы уходили только на то, чтобы сделать глоток воздуха. А Аля, скромная, мать вашу, распрекрасная Алечка, ласково улыбнулась и с деланым сожалением добила:

— Ты же не думала, что он с тобой навсегда? Я ведь предупреждала…Поиграет в семью и заскучает и вернется к той, которую любит. Ко мне.