Буренка для дракона

Глава 29

Тетка Степанида сидела в дальней комнате едальни, служившей раньше чуланом для швабр, и предавалась любимому занятию – подсчитывала барыши. Наконец-то удача повернулась к ней лицом. Надо бы сходить в храм Триединого, поставить свечку. Может, даже не одну. А пока на дворе ночь и Триединый спит, свеча горела перед грубо сработанной деревянной фигуркой третьего Консорта Столикой Купца. В тесный чулан едва втиснулись узкая кровать и сундук (он же стол). Единственная свеча давала достаточно света для пересчета неожиданного богатства. Благодаря чудесному явлению заколдованного замка денежный поток в карманы местных торговцев, хозяев едален, питейных, гостиничных дворов не иссякал. Степанида сдала бы последний закуток, но где в таком случае жить самой и хранить деньги? Не в погребе же. Там холодно. К тому же Михай непрестанно скулит, воет да причитает. Вот она и заточила сына в подпол, чтобы охолонился чуток, в разум пришел и перестал, наконец, донимать бесполезным нытьем. Эка невидаль – жена померла. Такое сплошь да рядом происходит.

Взгляд тетки в очередной раз вернулся к столбикам меди и серебра. Золота было мало, но и без того сумма выходила восхитительно приятная. За такого богатого жениха любая пойдет, даже если он немного не в себе.

В это время раздался длинный, переливчатый волчий вой. Выли долго, с чувством, жутко. Женщина вздрогнула, сердце пропустило пару ударов. Глупо. Ей ли бояться одинокого волка, сидя в доме за плотно закрытой дверью. Да и откуда в Тупере взяться волкам? Наверняка какая-то глупая псина сослепу перепутала свет в чьем-нибудь окне с луной и теперь дерет глотку почем зря. Но все равно от воя веяло какой-то невероятной жутью.

– Будто по покойнику воет… – Степанида невольно вздрогнула. – Да ладно… глупость какая. Сама себя пугаю, сама дрожу, все сама.

И словно услышав ее мысли, вой оборвался на самой высокой ноте.

– Слава Триединому, – восславила всевышнего Степанида, хотя, странное дело, облегчения вовсе не испытывала.

Напротив. Воцарившаяся тишина стала казаться зловещей. Она словно ждала чего-то. И это «что-то» просто не могло принести с собой ничего хорошего. Степанида накинула на плечи теплую шаль и зябко закуталась в нее, хотя холодно в чулане не было.

Тут раздался противный скрежет, будто кто-то медленно, с нажимом вел железкой по оконному стеклу. Степанида вооружилась оставшейся в углу шваброй и дернулась было к окну, чтобы хорошенько огреть шутника, вздумавшего пугать людей по ночам, но увидела, что окна-то в чулане нет. Ни к чему оно там, вот и не прорубили. Но откуда тогда звук? А он все длился и длился, заставляя сердце испуганно трепетать внутри, а поджилки предательски трястись.

– Надо спуститься вниз, проверить, есть там кто или нет.

Степанида облизала внезапно пересохшие губы, судорожно вздохнула и… не сдвинулась с места. Отправляться в пугающую темноту, когда в руках из оружия только швабра, было глупо. Звук прекратился так же внезапно, как и начался. Женщина судорожно сглотнула, ноги подкосились, и она рухнула на кровать. Пружины жалобно заскрипели, принимая немаленький вес. Тьма в углу зашевелилась. Степанида взвизгнула, выставила перед собой швабру и, не спуская глаз с ожившей тьмы, поползла назад, к стене.

«Бежать», – толкнулась в перепуганном мозгу паническая мысль, но дверь, как назло, возле шевелящейся тьмы, из которой как раз сформировалась когтистая рука.

Степанида метнула в жуткую руку швабру. Промазала. Швабра гулко стукнулась в стену и отлетела в сторону.

«Серебро! Нежить боится серебра!»

Степанида судорожно сгребла с сундука монеты. Любовно расставленные столбики рассыпались по крышке, часть монет скатилась на пол, закатилась под кровать. Женщине было плевать. Глупо жалеть о деньгах, когда что-то неведомое пришло по твою душу. Она с силой метнула серебро в угол. Монеты дробно простучали по стене, по полу и раскатились в разные стороны. Рука исчезла. Но тьма в углу стала сгущаться. Женщина хотела закричать, но из горла вырвался только хрип. Она зачерпнула еще монет, не разбирая, серебро ли, медь или золото, стиснула в кулаке. Судорожно сглотнула, боясь лишний раз моргнуть. Стоило на секунду прикрыть глаза, тьма подползала ближе.

«Что ей надо от меня?» – запаниковала Степанида, метнув в непонятное нечто монеты.

Тьма остановилась, внутри зажглись два красных огня и с любопытством уставились на похолодевшую от ужаса женщину. Та стянула с себя шаль, скрутила в жгут и выставила перед собой смехотворное оружие.

«Триединый, за что мне это?.. Не надо было кидать швабру».

Но теперь швабру не достать, тьма поглотила ее полностью. Волосы на голове тетки Степаниды зашевелились от ужаса. В это время под кроватью раздался тихий шорох, но раньше, чем перепуганная женщина успела поднять ноги, чьи-то сильные холодные пальцы вцепились в лодыжки и рванули на себя. Женщина завизжала, замолотила ногами, пытаясь освободиться, но неумолимая сила упрямо тянула под кровать. Напрасно Степаниды цеплялась за пол ногтями. Это ей не помогло.

Утром, когда вызванная Ровнером городская стража явилась, чтобы увести тетку Степаниду на допрос, они нашли ее в дальнем углу чулана. Взъерошенная, поседевшая за ночь женщина мало напоминала пышущую здоровьем хозяйку едальни. В руках Степанида сжимала швабру и с воплями тыкала ею в разные стороны, не давая подойти ближе.

Облаченный в темно-синий, расшитый золотой нитью халат Локхед луу Флам восседал за столом в гостиной своей городской усадьбы и держал в руке кофейную фарфоровую чашку. Только пригубил ароматный напиток, только принялся наслаждаться изысканным вкусом, как в двери вплыл торжественный, как борзая на международной выставке, камердинер и провозгласил:

– Прибыла ваша матушка, ее сиятельство Хунд луа Флам, с визитом.

Локхед поперхнулся. А он надеялся оставить в тайне свое возвращение в столицу хотя бы на пару дней. Утро было безнадежно испорчено.

– К чему уточнения? Надеюсь, сын еще помнит имя своей матери, хотя в последнее время я в этом сомневаюсь.

Прекрасная луа почти вбежала в гостиную (что было для нее неслыханным делом и свидетельствовало о крайней степени раздражении) и наградила Локхеда возмущенным взглядом серо-голубых глаз. Несмотря на ранний час, Хунд выглядела свежей, отдохнувшей и невероятно решительной. Золотисто-медные волосы собраны в замысловатый узел и увенчаны стильной серой шляпкой с вуалью. Кружево не скрывало благородное лицо, скорее подчеркивало мраморную бледность кожи и ее совершенство. Губы слегка тронуты розовой с коралловым оттенком помадой. Приталенное жемчужно-серое платье с широкой юбкой подчеркивало по-девичьи стройный стан. Она была хороша, и прекрасно знала об этом.

Локхед поставил чашку, поднялся на ноги и, расточая комплименты, поспешил навстречу матери.

– Неблагодарный мальчишка, – прервала Хунд словоизлияния сына после того, как была расцелована в обе щеки по крайней мере трижды. – Почему не сказал, что вернулся?

– Поздно приехал. Не будить же из-за таких пустяков? – Локхед галантно усадил мать на мягкий стул.

Расторопная служанка принесла еще одну кружку, блюдо с пирожными, и Локхед собственноручно налил кофе.

– Думаешь, я могу спокойно спать, когда наша семья опозорена, а имя Флам склоняется на каждом углу? – вопросительно вздернула красиво очерченную бровь луа. – У меня мешки под глазами больше, чем когда в младенчестве ты своим плачем сутками не давал спать.

Локхед сомневался, что не давал спать кому-то, кроме кормилицы и слуг, а мешков под глазами матери не было видно, но счел за благо промолчать и принять покаянный вид. Нервы целее будут.

– Итак. Будь любезен объяснить, где твой брат?

Локхед приготовился объяснять необъяснимое.

– В «Трех соснах», – не вдаваясь в подробности сообщил он.

Загородная усадьба «Три сосны» досталась Хэвуду от матери и называлась так потому, что от когда-то зеленевшего там леса остались буквально три сосны. Остальные деревья погибли. Другие особо не приживались. Сама усадьба приносила больше проблем, чем прибыли, но когда-то была дарована императором. Ее нельзя ни продать, ни подарить, только передать по наследству. Хэвуд бывал там от силы раз десять, и Хунд, как ни пыталась, никак не могла взять в толк, почему приемного сына вдруг потянуло туда с настолько страшной силой, что он бросил собственную невесту у алтаря.

– В «Трех соснах»? – эхом переспросила она, сомневаясь, а не ослышалась ли. – И что он там делает? – деликатно перефразировав «какого демона его туда понесло» уточнила луа.

Локхед вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. «Ухаживает за коровой, которую принял за эрдэнэ, и доедает быка» звучало как откровенный бред.

«Да чтоб я когда-нибудь завел эрдэнэ…» – мысленно зарекся дракон, все еще находясь под впечатлением от того, что истинной парой сводного брата неожиданно оказалась какая-то скотина.

– Косит сено для коровы, – убито сообщил он.

– Прости, что? – осторожно уточнила Хунд.

Локхед повторил, но понятней от этого не стало.

– Хочешь сказать, что он сбежал из-под венца, опозорил дочь министра финансов, для того чтобы удалиться в глушь и заниматься там заготовкой корма для парнокопытных?

– Одной.

– Что одной.

– Одна парнокопытная. Или одно, – уточнил Локхед. – Ее Буренкой зовут.

– Да плевать на кличку этого животного, – начала откровенно звереть Хунд.

«Если Хэвуд услышит, плевать уже не будет», – злорадно подумал Локхед, вспоминая, как бесится обычно хладнокровный брат, стоит случайно назвать корову не тем именем.

– Пастораль с миловидными невинными пастушками и овечками с коровками на заднем плане хороша на картине или на сервизе. Пусть сначала исполнит долг перед родом: женится, оставит наследника, а уж потом уединяется для ведения сельского хозяйства. Уж не знаю, чем он прельстил Гелентэй, но девочка желает видеть мужем только Хэвуда. Иначе грозится уйти в монастырь. У Помпуса она единственная дочь, он в ней души не чает и готов переступить через собственную гордость, если Хэвуд раскается, вымолит прощение… Словом, загладит как-то свою вину.

– Пусть, – обреченно согласился Локхед, внутри которого зрело предчувствие, что ничем хорошим ему это не грозит.

– Рада, что ты согласен.

– Согласен на что? – на всякий случай уточнил он.

– Поехать в «Три сосны», вразумить брата и вернуть его в лоно семьи.

– Почему я? – попытался свалить со своих плеч непомерный груз ответственности Локхед.

– А кто? – Мать вперила в него пристальный взгляд серо-голубых глаз.

Локхед заерзал, как мальчишка, застигнутый за кражей соседских яблок. Уговорить Хэвуда вернуться в столицу казалось непосильной задачей, но возразить матери он не мог. Оставалось надеяться, что брата действительно сглазили или навели на него порчу. Локхед вернулся в столицу, чтобы встретиться со знакомым, который хорошо разбирался в данном предмете и мог определить чуждое влияние на дракона. Причем уладить недоразумение с коровой необходимо до того, как о нем узнает отец. Хорошо, что он сейчас с дипломатической миссией в Темной империи. Туда новости доходят с большим опозданием.

«Угораздило же Ровнера пропасть именно тогда, когда он так нужен, – затосковал луу Флам. – Надеюсь, к началу нового года он вернется».

Небесные чертоги Великого дракона

Великий дракон Ёрмунганд возлежал на большом плоском камне в своих чертогах и медитировал. Мускулистое черное чешуйчатое тело на солнце отливало темно-синим, темно-зеленым и даже темно-красным. Пар дыханья поднимался в небо, превращаясь в облака. На яблоню, чьи ветви клонились к земле от тяжести спелых краснобоких плодов, вспорхнула птичка и принялась выводить затейливую мелодичную трель.

– Как ты мог?! – Гневный голос Столикой положил конец солнечной идиллии.

Дракону не нужно было открывать глаз, чтобы понять, кто потревожил его покой.

– Чем я огорчил тебя, о, прекраснейшая? – вежливо поинтересовался Ёрмунганд, пытаясь припомнить, где именно могли пересечься их интересы.

– Ты еще смеешь спрашивать, ящерица?! – возмутилась гостья, и в него полетел наполненный вином кувшин.

Сосуд разбился, не причинив вреда толстой бронированной коже божества, драгоценный напиток вперемешку с осколками брызнул в разные стороны. В воздухе разлился сладкий фруктовый аромат.

– Только зря перевела вино, – констатировал досадный факт он, открывая глаза. – И, будь любезна, не называть меня ящерицей. Это неприятно. Хотя в твоих устах и звучит красиво.

– Издеваешься?

– Ничуть.

– Русалки еще ладно. Но заколдованный замок? Не слишком ли суровое испытание для молодой девочки?

Дракон поднял массивную голову и заглянул в глаза Столикой. Для визита Арайя выбрала мстительный образ. Теперь щеголяла черным балахоном из мягкой струящейся, словно созданной из теней ткани, ожерельем из черепов и венцом из клыков какого-то мифического существа.

– Так ты думаешь, что замок вызвал я?

– Конечно. Ты на все готов, лишь бы не дать девочке выскользнуть из лап твоего дракона.

Следующая бутылка полетела в чешуйчатый бок. Ёрмунганд еле удержался, чтобы не слизнуть языком драгоценную влагу. Но нет. Он не унизится до выпрашивания вина и уж тем более до его слизывания с собственной чешуи.

– Идея хороша, – хмыкнул он. – Немного досадно, что она не пришла мне в голову. Но это не я.

– А кто? – опасно сузила глаза Столикая.

– Поинтересуйся у Консортов, – предложил дракон. – Маг, например, вполне мог такое устроить. Это в его духе.

– Нет, – неуверенно покачала головой богиня. – Он бы не посмел…

И вдруг ее осенила внезапная догадка.

– Неужели… Неужели это дело рук… его…

– Безымянный, – откликнулся Ёрмунганд, заставив Столикую поежиться, будто от холодного порыва ветра.