Гостиница „три Посоха“. Попаданка в мире магии

ГЛАВА 15: Пир на весь мир

Вельзевул вёл нас через анфиладу залов, и только теперь, двигаясь не спеша, без суеты и страха, я смогла по-настоящему рассмотреть это место.

Это было не то место, которое описывают в книжках, просто огонь, сера и крики грешников. Это был целый мир — мрачный, величественный, но при этом странно... живой.

Коридоры, по которым мы шли, были выложены чёрным мрамором с золотыми прожилками. Прожилки пульсировали — в них текла не вода, а расплавленное золото, которое освещало путь мягким тёплым светом. Стены украшали барельефы с изображением сцен из жизни Ада — вот демоны принимают души грешников, вот они пируют, вот ведут войны с соседними измерениями. Всё было сделано с таким мастерством, что казалось живым — фигуры двигались, перетекали одна в другую, если смотреть достаточно долго.

— Это работа мастеров первого круга, — пояснил Вельзевул, заметив, что я застыла перед одним из барельефов. — Они триста лет создавали эту галерею. Каждый камень здесь — результат десятилетий труда.

— Красиво, — признала я.

— Мы очень любим искусство, — сказал Вельзевул, и в его голосе прозвучала едва заметная нотка гордости. — Просто у нас оно... специфическое. Не всем нравится.

Мы прошли мимо огромного окна (если это можно было назвать окном). За ним простирался пейзаж, от которого захватывало дух.

Красное небо, по которому медленно, торжественно плыли фиолетовые облака — тяжёлые, низкие, они почти касались вершин гор. Вдали поднимались горы из чёрного стекла — гладкие, отполированные ветрами и временем, они отражали свет невидимого солнца, и это отражение было таким ярким, что глазам становилось больно. По равнине текли реки лавы, неспешно, лениво, образуя причудливые узоры, похожие на гигантские вязи, которые кто-то выписывал на поверхности земли. А над всем этим парили огромные тени — то ли драконы, то ли кто-то ещё, я не смогла разглядеть.

— Это второй круг, — сказала Лилит, подходя к окну и вставая рядом со мной. — Там живут те, кто не смог определиться в жизни. Теперь они вечно парят между небом и землёй. Ни там, ни здесь.

— Жестоко, — заметил Людомир, подходя с другой стороны.

— Они сами выбрали этот путь, — пожала плечами Лилит. — В Аду каждый получает либо то, что заслужил, либо то, что выбрал при жизни.

— А если человек ошибся? — спросила я. — Если выбрал не то, потому что не знал, или был молод, или его обманули?

— Тогда можно подать апелляцию — раз в сто лет у нас пересмотр дел. Папа ввёл эту практику пятьсот лет назад.

Зал, куда нас в конце концов привёл Вельзевул, оказался огромным. Я попыталась оценить его размеры и сдалась — метров сто в длину, не меньше, а в ширину, наверное, половина от этого. Посередине стоял стол, который мог бы вместить человек триста, и при этом никому не пришлось бы толкаться локтями. Стол ломился от яств — такого количества еды я не видела за всю свою жизнь, даже на картинках в кулинарных журналах.

Здесь были целые зажаренные туши животных, которых я не могла опознать — с длинными шеями, с рогами, с чешуёй, которая после запекания стала золотистой и хрустящей. Горы фруктов, таких ярких, что казалось, они светятся изнутри. Пирамиды пирожных, покрытых глазурью всех цветов радуги. Огромные кубки с напитками, которые переливались, пузырились, испускали тонкие струйки пара или, наоборот, были покрыты инеем, хотя в зале было тепло.

— Это всё... нам? — спросил Грумли.

— Вам, — кивнул Вельзевул. — Мои повара постарались. Они редко получают возможность готовить для таких ценных гостей.

Все набросились на еду.

Крысы первыми — они оккупировали целый угол стола и таскали печенье, мясо и фрукты в свои походные мешки (да, у Разрушителя был мешок, и немалый). Грумли пробовал всё подряд, причмокивал, записывал рецепты в блокнот и бормотал:

— Острота — пять из десяти. Можно добавить перца. Мясо — нежное, но жирное. Надо будет попробовать закоптить. Фрукты — интересные, светятся. Наверное, магические. Надо взять с собой семена.

Бартоломей устроился с краю стола, развернул салфетку ( и принялся за еду с таким видом, будто каждый день обедает в Аду. Жан-Поль налил себе бокал чего-то красного и делал вид, что пьёт. Жидкость просто вытекала сквозь рёбра, но он не обращал внимания. Магнус и Генриетта сидели рядом, держась за руки, и кормили друг друга фруктами. Генриетта периодически проверяла, не добавил ли Магнус в еду каких-нибудь алхимических ингредиентов.

Мы с Людомиром сели рядом с Вельзевулом.

Пухля перебрался на стол и теперь дегустировал всё подряд. Особенно ему понравилось печенье и маленькие пирожные, которые светились изнутри.

— Светящиеся пирожные, — заметил Людомир. — Только в Аду.

— У нас вообще любят всё светящееся, — пояснил Вельзевул. — Во-первых, красиво. Во-вторых, в темноте видно. У нас тут вечный полумрак, знаете ли.

— А почему не сделаете нормальное освещение? — спросила я. — Магическое, например.

— Традиция, — Вельзевул пожал плечами. — Ад должен быть мрачным. Туристы любят.

— Туристы?

— Ну да. Экскурсии. Я же говорил. Мы даже сувениры продаём. Маленькие рожки, копытца, адское печенье.

— Адское печенье? — оживился Астарот.

— С перчинкой. Очень популярно.

После еды начались танцы. Да, в Аду танцуют. И ещё как. Музыка заиграла сама собой — из ниоткуда появились инструменты (арфы, барабаны, какие-то трубы) и заиграли мелодию, от которой ноги сами пускались в пляс.

— Это магия, — пояснил Вельзевул, заметив моё удивление. — Когда гости наедаются, звучит волшебная музыка. И волей-неволей гости идут в пляс. Традиция.

— А если гости не хотят?

— А кто их спрашивает?

Первыми на импровизированную сцену выскочили крысы. Они отплясывали так, что усы летели во все стороны. Разрушитель выделывал такие коленца, что позавидовал бы любой профессиональный танцор. Грумли, несмотря на свои квадратные формы, тоже пустился в пляс. Он топал так, что сотрясался пол, и кружился на месте с такой скоростью, что борода разлеталась в разные стороны.

Агафья парила под потолком и кружилась в вальсе с невидимым партнёром. Призрачное платье развевалось, создавая красивые переливы. Магнус и Генриетта танцевали медленный танец, глядя друг другу в глаза. Они не замечали никого вокруг — только друг друга.

— Двести лет разлуки, — вздохнул Вельзевул наблюдая за ними. — Надо же, как судьба повернулась.

— Вы верите в судьбу? — спросил Людомир.

— В Аде? — Вельзевул усмехнулся. — Мы здесь сама судьба. Мы её вершим.

Мы с Людомиром тоже закружились в танце.

Я не умею танцевать. Никогда не умела. В школе на уроках ритмики я была той девочкой, которая вечно наступала на ноги партнёру и сбивала такт. Но здесь, в этом странном зале, под эту странную музыку, в окружении этих странных существ, которые танцевали кто во что горазд, я вдруг поняла, что могу. Что для этого не нужно уметь — нужно просто отпустить себя.

Людомир обнял меня за талию, и его рука легла уверенно, спокойно, как будто он делал это всю жизнь. Я положила руки ему на плечи, и мне показалось, что я чувствую его сердцебиение сквозь ткань рубашки.

— Ты красивая, — сказал Людомир.

— Врёшь.

— Не вру. — Он улыбнулся. — Ты всегда красивая. Даже когда злишься. Особенно когда злишься.

— Я редко злюсь.

— Ты постоянно злишься. Просто привыкла не показывать.

— Это выдержка.

— Это твоя суперсила, — сказал он, и мы закружились быстрее, и музыка подхватила нас, и я почувствовала, как мои ноги сами находят ритм, как моё тело само знает, куда двинуться, как моя голова кружится.

Мы танцевали, и я чувствовала его дыхание, тепло его рук, биение его сердца. Или это моё сердце билось так громко? Я уже не различала.

— Людомир, — сказала я тихо.

— М?

— Я, кажется, люблю тебя.

Он замер.

Музыка продолжала играть, крысы плясали, Грумли топал, Элеонора кружилась со шваброй, Агафья парила под потолком, а он замер и смотрел на меня. Смотрел так, будто я сказала что-то, что он ждал всю жизнь, но боялся услышать.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что люблю тебя. — Я посмотрела ему в глаза. — Дурацкое признание в Аду, посреди этого странного пира, но... я правда люблю.

Он улыбнулся.

— Я тоже, — сказал он. — С первого дня, как увидел тебя.

— С первого дня?

— С первого. Ты стояла такая чумазая, с ведром, и ругалась на меня. И я подумал: вот она. Та, с кем я хочу прожить всю жизнь.

— Романтично, — рассмеялась я, и в этот момент он поцеловал меня.

Прямо посреди зала, под музыку, под взглядами крыс, призраков и Владыки Ада. Он поцеловал меня так, что у меня перехватило дыхание, и я забыла, где нахожусь, забыла, что мы в Аду, что вокруг нас странные существа, что мой дед — Владыка этого места. Я помнила только его губы, его руки, его дыхание.

Пухля, запутавшись в наших ногах, шлёпнулся на пол, обиженно пискнул и забрался на голову Людомиру.

— Вечно вы, — пробормотал он. — Только поцелуи, а на меня внимания нет.

— Есть, есть, — я погладила его.

Вельзевул смотрел на нас с улыбкой. Я заметила, что он отставил свой кубок и теперь наблюдал за нами, опершись подбородком на сложенные пальцы.

— Хорошая пара, — сказал он Лилит. — У неё твой характер.

— У неё свой характер, — возразила Лилит. — Но да, мы в чём-то похожи. Родня как никак.

Пир длился до утра. Мы ели, пили, танцевали, разговаривали. Я узнала, что Вельзевул коллекционирует редкие книги (у него их больше, чем в библиотеке Корнелиуса, но Корнелиус об этом не знает, и лучше не говорить). Что он любит играть в шахматы с самим собой (и всегда выигрывает). Что у него есть кот — огромный чёрный демонический кот по имени Бастет, который сейчас дрых где-то в тронном зале.

Мы сидели с Людомиром, глядя на танцующих крыс, которые, кажется, не собирались останавливаться. На Элеонору, которая уже отставила швабру и танцевала с Грумли, и они двигались так неуклюже, так смешно, но так искренне, что я почувствовала, как у меня защипало в глазах. На Астарота, который наконец-то выполз из угла и осторожно пританцовывал в сторонке, боясь, что кто-то заметит его смелость. На Магнуса и Генриетту, которые не расстовались ни на миг весь вечер.

— Знаешь, — сказала я Людомиру. — Я думала, что хуже офиса ничего быть не может. Я ошибалась. Здесь всё странно, страшно, непонятно. Но...

— Но?

— Но я счастлива. Впервые в жизни.

— Я тоже, — сказал Людомир. — Впервые за много лет.