Измена. Отпусти меня (СИ)

10

Рита

— Срань! Просто срань! — рявкнула я, хлопнув дверью с такой силой, что зеркальце на стене задребезжало в ответ. Влетела в квартиру, как ураган, сбросив туфли первым же движением, словно они обжигали, и швырнув сумочку на прихожую тумбу, не заботясь о последствиях.

В груди пылало, словно адское пламя. В голове бушевал пожар, сметая всё на своём пути. Элька рожает, Потапов носит её на руках, словно хрупкую вазу, шепчет в ухо всякие «сюси-пуси», изливая нежность. А мне? Мне — холод, издёвки и средний палец напоследок. Тьфу!

Его взгляд, полный тревоги, обращённый только к ней, прожигал меня сильнее любого унижения, словно я была невидима, ничтожна. Будто меня даже не существовало, я растворилась в воздухе.

— Ритка! — рявкнула мама из кухни, её голос, резкий и властный, прорезал тишину. — Ты чё? Ополоумела там?

— Нет, мамочка, — проорала в ответ, кривляясь, и мой голос звучал фальшиво, с нарочитой весёлостью. — Я в полном порядке. Эта дура рожать начала.

— Как? — в коридор выплыла моя мама, словно корабль, величественно скользящий по волнам.

Женщина она была суровая. Всё-таки всю жизнь на рынке проработала, торгуя колбасными изделиями. Там и характер, и закалка были железными, несломленными. Правда, имелись и свои побочки от подобного труда. Например, обветренные щеки, словно иссушенные ветрами. А ещё, мамочка работала на колбасных изделиях и редко отказывала себе в удовольствии отведать новой продукции на ночь, из-за чего постоянно переживала о лишнем весе. Раньше даже с ним боролась, объявляя ему войну. Но борьба эта была неравная, и чаще всего мама проигрывала. Пока счёт был: сто тридцать — ноль.

— Жопой об косяк, — буркнула я, обходя мамулю. — Ты бы видела столько драмы. Сопли, слюни. Актриса погорелого театра, не иначе.

— Так, слушай, — оживилась мама, шагая за мной следом, её голос звучал заинтересованно, — Может и помрёт ребеночек-то? Представляешь, как всё бы удачно сложилось? А кто у нее в итоге-то? Мальчик или девочка?

— Девочка. На то и остаётся рассчитывать, — развела я руками, словно сдаваясь на милость судьбы, открывая холодильник и доставая оттуда сосиску. — Потапов любовью и желанием ко мне пока не пылает.

— Так ты плохо стараешься, — нахмурила брови мамуся, её взгляд был полон осуждения. — Мужику что, много надо, что ли? А у тебя титьки, жопа, — всё на месте.

— Он от неё не отлипал, — жуя, пробубнила я с обидой, слова вязли во рту. — Как мне ему в штаны лезть-то было, когда он её с рук не спускал?

Меня захлёстывало злостью на Эльку. Как будто вселенная выбрала её своей любимицей, осыпая благами, а надо мной издевалась, заставляя бороться за каждый кусочек счастья, вырывать его зубами.

— Ладно, — махнула мама рукой, включая чайник и с явным неудовольствием смотря на меня, словно я была нерадивой ученицей. — Сейчас, пока она в больнице, тебе надо расстараться.

— Ага, — фыркнула я, смотря с тоской в окно, где сгущались сумерки. — Он сказал, что завтра поедем к врачу, — выдохнула наконец. Голос был чужой, как будто не мой, а какой-то расшатанный шёпот, вывалившийся из уст случайно.

Тепло заходящего солнца проникало через стекло, отбрасывая длинные тени по комнате, словно тени прошлого. Я закрыла глаза, стараясь не волноваться и успокоить бешено бьющееся сердце, которое отбивало тревожный ритм. Очень помогал успокаивающий аромат домашней еды, что витал в воздухе, окутывая меня невидимым покрывалом.

— Ну и что? — не поняла она моего волнения, сверля меня взглядом, словно рентгеном. — Ты же беременна. Чего бояться? Пусть убедится, соколик.

— Это да, — побила в задумчивости сосиской по губам. — Вот только...

— Что? — почуяв неладное, гаркнула мать, упирая руки в бока, её поза выражала готовность к бою.

— Я до конца не уверена, что точно от него... — пропищала испуганно, и мой голос прозвучал как тонкий писк.

В нашей небольшой кухоньке стало душно и ужасно тесно, в воздухе царила напряженная, почти осязаемая атмосфера.

Всё пространство вокруг сжалось. Маленькая кухня стала душной, как парилка, стены будто приблизились, давя со всех сторон. Воздух наполнился едким электричеством, предвещая грозу. Слова застряли в горле, но было уже поздно — признание вырвалось наружу, подобно выпущенной птице.

— Риточка, — певуче протянула мама, и от этой фальшивой ласки у меня по коже побежали мурашки, словно от прикосновения чего-то мерзкого. — Как это «до конца не уверена»? До чьего конца, доня? Ты совсем башку потеряла, глупая?

Она сделала шаг ко мне, а я — наоборот, инстинктивно попятилась, прижимаясь спиной к кухонному шкафу, словно пытаясь слиться с ним.

— Я не собираюсь всю жизнь в этой вонючей однушке жить. И тебе не дам свою жизнь похерить. Особенно сейчас, когда у нас появился самый настоящий лотерейный билет в руках! Бабе что главное в жизни? — сурово сдвинув брови, потребовала она ответа, её взгляд был пронзителен.

— Удачно… удачно родить, — пробубнила я, ещё немного пятясь от неё подальше, словно от чумы.

— Вот именно, — кивнула она довольно, словно поставив точку в споре. — А ты, скотина неблагодарная, — с этими словами она огрела меня по плечу свернутым полотенцем, словно кнутом, — от кого приплод в дом притащила?

Мать просто кипела от злости, её лицо покраснело от ярости, словно налилось кровью, а тяжёлое дыхание эхом разносилось по комнате, заполняя каждый уголок. Закрыла голову руками и поспешила оправдаться, словно пытаясь защититься от невидимого удара:

— Да мама! Он пьяный в хламину был! — горячо объясняла, воспользовавшись тем, что мамочка упрела и решила попить водички, отвлекаясь на мгновение. — Я даже не уверена, что он… ну того... ну закончил, короче. Он просто в какой-то момент заснул, отключился, и всё. Я не могла рисковать, оставляя всё на волю случая, и поэтому утром поехала к Пашке Колокольцеву. И уж с ним точно всё было, как надо...

— К кому?! — надрывно охнула мать, поперхнувшись водой и страшно выпучив глаза, словно увидела привидение. — К Колокольцеву? К этому отморозку, что весь рынок в страхе держит, держа его в ежовых рукавицах?

— Ма, ну зато это был стопроцентный вариант. Он же ко мне подкатывал уже раз пять, не оставляя попыток. Откуда мне было знать, что Потапов не лох, что он не промахнётся? — мой голос дрожал, пока я говорила, выдавая внутреннее смятение.

Прекрасно понимала, что шансов мало, но цеплялась за последнюю надежду, что смогу успокоить мать и снизить градус её гнева, бушующего внутри. Глаза мои увлажнились, а пальцы в нервном жесте теребили подол платья, выдавая мою тревогу. Я и сама знала, что пролетела и теперь могла не только остаться ни с чем, но и как следует огрести от Стаса и своей мамы, попав под двойной удар.

— А ты как думала, откуда у него такие деньги? На голову ему упали? — уперевшись руками в столешницу, словно ища опору, и качнула головой с выражением усталой горечи, повидавшей многое. — Ладно, не реви, — махнула рукой она, и в голосе её зазвучало раздражённое, но всё же сочувственное тепло, как отблеск давней нежности. — Что-нибудь придумаем. Может, судьба будет к тебе благосклонна, и ребеночек всё-таки окажется от нужного папашки. Если нет... — она перевела на меня тяжелый взор, пронзительный и бескомпромиссный, — Выскребешь и забудешь, поняла?

— Да, мам, — покладисто согласилась с ней, вытирая щёки, чувствуя себя пойманной в ловушку. — А что со Стасом-то делать?

Мамочка, будто вынырнув из мрачных мыслей, выпрямилась и с неожиданной живостью расправила плечи, поправляя цветастый халат на своей внушительной груди. Улыбка её была довольной, почти хищной, предвкушающей победу.

— Завтра вместе поедем, — она даже воодушевилась, её глаза загорелись азартом. — Пора бы ему познакомиться с будущей тёщей. Эх... Мне бы его повстречать лет двадцать назад, он бы у меня вот где был! — она вытянула вперёд свой кулак, чуть ли не дав мне им по носу, демонстрируя свою власть.

— Не сомневаюсь, — вяло отозвалась я, садясь за стол и вспоминая своего папочку, вечно валявшегося в коридоре с перегаром и следами маминых тапок на спине, как свидетельства её железной руки.

— Ой, толку-то от этого, — всплеснула она руками, словно отмахиваясь от навязчивой мухи, — толку от тебя, как от козла молока. Учишь тебя, учишь — а ты всё в дурах ходишь, наступая на одни и те же грабли!

Но потом, будто сдулась, её пыл угас, вздохнула и уже совсем другим, мирным тоном спросила:

— Есть будешь?

— Да, — стараясь не отсвечивать, кивнула, и правда очень проголодавшись, чувствуя, как внутри всё сжалось от голода.

Пока я ела, всё думала: как там Элька? Родила или нет? Здоров ли ребенок? Всё же двадцать девятая неделя...

Но если подумать, этой моли на удивление всегда везло, так что и здесь вполне могло снова фортануть.