Измена. Отпусти меня (СИ)

29

Стас

— Поздравляю с рождением дочери! Желаю крепкого здоровья, успехов и счастья… — сотрудница ЗАГСа буквально лучилась дружелюбием, стремясь угодить мне любой ценой.

Её улыбка была столь широкой, что я невольно усмехнулся.

Она прекрасно понимала истинную причину щедрого гонорара, выплаченного за срочное оформление свидетельства о рождении моей малышки. Деньги, словно волшебная палочка, творили чудеса, особенно в таких учреждениях, где бюрократические препоны обычно возводились в ранг искусства.

Во всей этой суматохе, поглощённые вихрем событий, никто из нас так и не подумал оформить документы для нашей девочки вовремя. Если быть откровенным, в глубине души я даже испытывал некое облегчение, своеобразную радость.

Эта задержка, словно ниспосланное провидением, дала мне шанс.

Я до одури боялся, что если Эля, движимая гордостью и обидой, решит всё оформлять сама, то непременно вычеркнет меня из графы «отец». Она у меня женщина суровая, способная поступить назло, чтобы ранить меня так же глубоко, как я когда-то ранил её. И я бы даже не удивился такому повороту событий.

Когда же речь зашла об имени малышки, я, впервые в жизни, не стал спорить, отбросив привычку к конфронтации. Раньше у нас на эту тему разворачивались целые баталии: я выдвигал свои варианты, она свои, и мы яростно доказывали друг другу, чья правота неоспорима.

Но сейчас я с радостью уступил, предоставив ей полную свободу выбора. Эля назвала дочь Верой, именно так, как хотела, претворяя в жизнь давнюю мечту. А я... я только теперь понял, как прекрасен, как многогранен её выбор.

Сидя в машине, я с затаённым восторгом, почти трепетом, разглядывал свидетельство о рождении, украшенное надписью «Потапова Вера Станиславовна».

Впервые это имя показалось мне не просто красивым сочетанием звуков, но и глубоко символичным. Вера. Вера в лучшее, в новую жизнь, в нас, в будущее нашей семьи.

И чем же оно меня раньше не устраивало? Придурок.

По дороге в больницу я решил сделать небольшой крюк, отклонившись от привычного маршрута. Заехал в кофейню нашего поселка — ту самую, которую Эля так любила, где каждый уголок дышал её присутствием. Здесь и правда готовили потрясающий кофе, один лишь запах которого, обволакивающий, тёплый, уже поднимал настроение, унося прочь ворох повседневных забот. Взяв два стаканчика — один для Эли, второй для себя, — я глубоко, до головокружения, вдохнул аромат свежесмолотых зёрен, пытаясь удержать в себе момент предвкушения. Но вместо ожидаемой радости накатила всепоглощающая тоска. Без неё всё это казалось пустым, лишённым красок. Кофе, поездки, сам дом — всё теряло смысл, обращалось в ничто без моей Эли.

Какая же блеклая, до тошноты однообразная жизнь без неё… Я должен вернуть её любой ценой, преодолев все преграды, воздвигнутые между нами. Если я не сделаю этого, то потеряю не только семью, но и сам смысл своего существования, обратившись в бесцельно блуждающую тень.

С этими мыслями, тяжелыми, как свинец, но исполненными решимости, я направился к своим девочкам. Даже не заехал в наш обновлённый дом, хотя ремонт в нём завершился уже несколько дней назад, превратив его в идеальное пристанище.

Я там так и не остался. Пока проверял работу бригады, указывал на мельчайшие недочёты и контролировал каждую мелочь, время утекало сквозь пальцы, словно песок. А вчера, наконец, оплатив клининг, я вдруг осознал, что жить там одному — совершенно невозможно, невыносимо.

Всё, что я сделал, всё, что было перестроено и обустроено с такой тщательностью, предназначалось только для них — для моей жены и дочери.

Если Эля разрешит мне вернуться, я буду рядом, стану для неё и Веруньки нерушимой опорой, буду под рукой, готовый прийти на помощь, сколько бы времени и сил мне это ни стоило.

Но если она прогонит… Что ж, может, я буду ночевать в машине под их окнами, став их безмолвным стражем. Всё равно далеко от них я не смогу уснуть, погрузиться в забытьё.

Когда я вошёл в палату, там было тихо и пусто, словно жизнь из неё ушла. Эли не было. Я оставил на столике гостинцы из кофейни и свидетельство о рождении в яркой, красивой обложке, надеясь, что она обратит на это внимание, что это станет первым шагом к примирению.

Затем направился в отделение для малышей, движимый единственным желанием — увидеть дочь.

Моя девочка, моя крошка… Веруньке уже сняли купол, освобождая её от стеклянного плена, и я впервые смог дотронуться до её крохотной, нежной, невероятно тёплой ручки. Это ощущение — словно прикосновение к самой сути жизни, к её истоку, к чему-то абсолютно чистому.

Я мог бы стоять там часами, безмолвно внимая этому чуду, но время, словно быстрый речной поток, несло меня вперёд — на пути к отделению я встретил Элю.

Она стояла в коридоре, погружённая в разговор по телефону, словно окутанная невидимой оболочкой. Её голос был тихим, почти шелестящим, но в нём ясно слышались усталость, накопившаяся за долгие недели, и что-то ещё — быть может, стальная решимость, прорезающаяся сквозь внешнюю хрупкость.

— Мам, подготовь всё, пожалуйста, если ты не против, мы к тебе... — услышал я её слова, прозвучавшие подобно неожиданному удару.

Тёща что-то говорила, Эля тоже, но я их уже не слышал, словно внезапно оглох.

Слова, только что вырвавшиеся из её уст, эхом гремели в моей голове, отдаваясь гулким колоколом, и я никак не мог их осмыслить, собрать воедино.

«Мы к тебе».

Что это значит? Их выписывают? Куда она собирается ехать, увозя мою дочь?

Каждая мысль ударяла, как молот по наковальне, отзываясь тупой болью. Я не мог поверить, что всё, ради чего я так старался, все мои усилия, надежды, бессонные ночи, может быть разрушено так быстро, так просто, без объяснений.

— Нет, мам, я не стану ничего говорить Стасу. Он уже несколько дней не приезжает, поэтому мы тихо и без скандалов поедем к тебе... — сказала она, и её голос был настолько спокойным, настолько бесстрастным, будто это решение уже давно созрело в её голове, принятое и осознанное, словно высеченное на камне.

Я не мог поверить собственным ушам, казалось, я сплю, и это лишь кошмар. Она действительно собирается уехать. Увезти нашу дочь, лишить меня, оставить в полном неведении. Даже не удосужиться сказать мне ни слова, не бросить даже намёка на прощание.

Всё это — после всего, что я сделал, после всех отчаянных попыток исправить свои ошибки, загладить вину. В висках начало стучать, кровь буквально пульсировала, отдаваясь оглушительным шумом в ушах, заглушая все остальные звуки.

Тёща продолжала что-то говорить, но я уже не слышал её слов, они растворялись в грохоте собственного сознания. Каждое слово Эли било сильнее любого физического удара, пронзая насквозь.

Тихо и без скандалов? Она действительно думает, что это сойдёт ей с рук? Что она сможет снова скрыться, исчезнуть с дочерью, будто меня не существует, будто моя жизнь не переплетена с их судьбами?

Красная пелена застилала глаза. Всё внутри вскипало, как вулкан перед неизбежным извержением, грозя разорвать меня изнутри. Я не помню, как оказался за дверями госпиталя. Меня буквально вынесло из здания, словно неведомая сила, подхватив, выбросила вон.

На улице холодный, влажный воздух резко ударил в лицо, обжигая кожу, но не принося ни малейшего успокоения. В груди всё ещё бушевала буря, свирепый шторм эмоций. Мои шаги были быстрыми, почти автоматическими, уносящими меня прочь, но я сам не знал, куда иду, куда несёт меня этот неконтролируемый порыв.

Снова бежать от меня? Снова оставить меня одного, брошенного на произвол судьбы? Забрать мою дочь и исчезнуть, будто я не заслуживаю быть рядом, будто моё право на отцовство ничтожно? Сколько раз я уже переживал этот леденящий душу кошмар? Сколько раз я обещал себе, клялся, что сделаю всё, абсолютно всё, чтобы этого не случилось вновь? И вот оно — снова, повторяется, словно злая насмешка судьбы.

Каждая мысль была как кинжал в сердце, безжалостно пронзающий насквозь.

Разве я не доказал, что готов ради неё и Веруньки на всё, преступая через себя? Разве не заслужил хотя бы каплю доверия, крошечный проблеск веры в меня?

Внутри клокотала злость, смешанная с горьким, всепоглощающим отчаянием. Я понимал, что если сейчас, в этот самый момент, ничего не сделаю, то потеряю их навсегда, окончательно и бесповоротно.