Измена. Отпусти меня (СИ)

Эпилог

Три года спустя.

— Стас, если ты не явишься в течение пяти минут, я рожу твоего сына без тебя! — кричала я в трубку, едва переводя дыхание между интенсивными, накатывающими одна за другой схватками, которые разрывали меня изнутри, не давая покоя.

— Эль, я бегу! Машину бросил, там пробка… — его голос был взволнованным, почти паническим, но я слышала, что он действительно мчится изо всех сил, преодолевая любые препятствия, лишь бы успеть.

Я с трудом сдерживалась, чтобы не швырнуть телефон в стену, разбить его вдребезги. Боль была настолько острой, что казалось, она захватила всё моё тело, подчинив себе каждую клеточку, каждый нерв.

И в то же время я вспоминала, как долго не решалась на второго ребёнка, как страх сковывал меня, словно ледяные оковы. Он был почти непреодолимым, этот страх повторения прежних ошибок, страх перед грядущими сложностями, но Стас был рядом.

Он не просто поддерживал меня, он вселил в меня непоколебимую уверенность, что мы справимся, что всё будет хорошо, что мы преодолеем любые трудности.

И мы справлялись. Наша маленькая Верунька превратилась в активную, любознательную трёхлетку, которая уже вовсю лепетала детские песенки, звонко наполняя дом музыкой, и рассказывала короткие стишки, гордясь своими успехами, сияя от счастья.

Она обожала своего папу, а он носился с ней, как с хрустальной вазой, заботясь о каждом её шаге, предвосхищая любое желание, исполняя все её прихоти. Их связь была такой тёплой и искренней, такой прочной, что я иногда даже ревновала, испытывая лёгкую зависть к их близости.

Наша жизнь за эти годы изменилась до неузнаваемости.

Стас оставил шумные компании и вечера с алкоголем в прошлом, навсегда отрезав себя от этого мира, словно от чумы. Теперь каждый праздник он проводил дома с нами, окутанный семейным теплом, а в обычные дни старался быть не просто мужем, но и лучшим другом, надёжной опорой, моей каменной стеной.

Мы стали ценить друг друга так, как никогда раньше, видя истинную ценность в каждом мгновении, в каждом вздохе. Каждый ужин, каждая прогулка, каждое произнесённое слово — всё стало важным, наполненным глубоким смыслом.

— Эльчонок! — задыхаясь, влетел Стас в родовую палату, словно вихрь, ворвавшийся в спокойное пространство, нарушив его умиротворение.

Его волосы были растрёпаны, прилипнув к вспотевшему лбу, а больничная роба наспех запахнута, сидела на нём нелепо, словно мешок. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон, но в его глазах сияло неподдельное волнение и ликующая радость, предвкушение чуда.

— Осторожнее, папаша! — гаркнула акушерка, чей голос был подобен грому, глядя, как он чуть не снёс столик с инструментами, заставленный склянками и колбами. — Нам тут всё не разнесите, будьте аккуратны!

Я слушала их перебранку, словно сквозь вату, доносящуюся откуда-то издалека, из другого мира. Боль пронизывала всё моё тело, не давая сосредоточиться ни на чём другом, кроме неё самой.

Я кричала, сжимая простыню до побеления костяшек, но всё вокруг казалось размытым, нереальным, кроме голоса Стаса, который стоял рядом, держал меня за руку, и шептал что-то ободряющее, слова поддержки, утешения, словно мантру.

Я потеряла счёт времени, оно перестало существовать. Казалось, что боль никогда не закончится, будет длиться вечно, но вдруг всё утихло, стихло, словно шторм, внезапно ушедший, оставив после себя лишь тишину.

Пространство заполнил громкий, отчётливый детский крик, пронзительный и жизнеутверждающий. Этот звук разнёсся по стенам родового бокса, пронзая моё сознание, достигая самых глубин души.

Я смогла наконец-то вздохнуть, полной грудью. Из глаз сами собой покатились слёзы — от невыносимого облегчения, от всеобъемлющего счастья, от осознания, что всё позади, самое страшное миновало, уступив место новому началу.

— Сынок... — прошептал Стас. Его лицо, только что напряжённое от волнения, стало мягким и заворожённым, полным благоговения, словно он увидел чудо.

Акушерка бережно вручила ему малыша, и он не менее бережно принял его на руки, словно бесценный дар, хрупкий и нежный. Его взгляд, полный безграничной любви, не отрывался от нашего сына, изучая каждую его черточку.

— Элька моя, спасибо...

Я была слишком уставшей, чтобы что-то ответить, слова застряли в горле, но улыбка сама растянулась на моих губах, выражая всё без слов, всю мою любовь и благодарность.

Если Вера была настоящим вихрем, неугомонным и жизнерадостным, который не давал нам ни минуты покоя, наполняя дом бесконечным движением, то Костик оказался полной её противоположностью. Он был маленьким ленивцем, который много ел и спал, как настоящий мужчина, демонстрируя завидное спокойствие.

К шести месяцам он уже перестал требовать еду по ночам, даря нам долгожданный, беспробудный сон, и продолжал радовать нас своим кротким, покладистым нравом.

Наши дети наполняли дом смехом, радостью и бесконечным движением, превращая его в шумный и живой мир. Верунька носилась по комнатам, устраивая целые представления с игрушками, а Костик, уютно устроившись, наблюдал за её проделками, иногда выдавливая из себя громкий, заливистый младенческий смех.

Мы со Стасом смотрели на них, на эти два маленьких чуда, и понимали, что счастье — это именно это, вот оно, рядом, ощутимое и прекрасное, прямо здесь и сейчас.

За эти три года многое изменилось, и особенно наши отношения с мамой и со свекровью. После возвращения в дом Стаса, мама стала чаще приезжать, привозила гостинцы, помогала по дому, хоть я и старалась не злоупотреблять её добротой. Она больше не читала мне нотаций, её едкие замечания сменились тёплыми советами, а в её глазах я видела неподдельную заботу и гордость за меня.

Однажды, когда я приболела, мама приехала сама, без звонка. Она просто зашла, тихонько, чтобы не разбудить малышку, взяла её на руки и начала напевать колыбельную, которую пела мне в детстве. Я смотрела на них и видела, как она гладит Веруньку по волосам, а по её щеке катится слеза.

— Прости меня, доченька, — прошептала она тогда, не отрываясь от внучки. — Я ведь тоже не знала, как правильно. Просто хотела тебе лучшей доли.

А вот со свекровью путь к примирению был долгим и непростым. После того скандала она, естественно, встала на сторону сына. Её звонки стали редкими, а визиты натянутыми. Чувствовалось напряжение, и каждая наша встреча была полна недомолвок и скрытых обид.

Всё изменилось в один из вечеров, когда Верунька сильно закашлялась и у неё поднялась высокая температура. Стас был в командировке, а я совершенно растерялась, не зная, что делать.

В панике я набрала ее номер. Она приехала почти мгновенно, не задавая лишних вопросов. Действовала спокойно и уверенно, как настоящий профессионал: измерила температуру, дала жаропонижающее, приложила к лобику мокрое полотенце. Всю ночь она сидела у кроватки Веры, не отходя ни на шаг, пока малышка не задышала ровно и жар не спал.

Утром, когда Вера, к счастью, уже крепко спала, и опасность миновала, я подошла к свекрови, которая дремала в кресле, устало опустив голову. И накрыла её пледом, который нашла на диване. Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде не было прежней отстранённости, только усталость и беспокойство, сменившиеся облегчением.

— Спасибо, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Спасибо за всё. Я… я не знаю, что бы я без вас делала.

Она посмотрела мне в глаза, и я увидела там то, чего так давно ждала: искреннее раскаяние и тепло.

— Эля, — сказала она, и её голос был непривычно мягким, — мы ведь обе любим Стаса. И Веру. А теперь и Костика. Мы семья, и должны держаться вместе, несмотря ни на что. Я… я была неправа, когда осуждала тебя. Прости меня.

Эти слова пронзили меня до глубины души. Я обняла её крепко-крепко, и в этот момент все обиды, вся боль, что копилась между нами, растворились. Мы обе плакали, крепко обнявшись, и это были слёзы очищения и примирения. С того дня наши отношения со свекровью стали по-настоящему тёплыми и доверительными.

Что касается Романа, то после того расставания я больше никогда его не видела. Наши пути разошлись окончательно и бесповоротно. Мы со Стасом перестали общаться с ним, и его номер давно был удалён из моей телефонной книги, как и любые напоминания о том периоде.

Стас не захотел с ним больше иметь ничего общего. Хоть он и был благодарен Роману за помощь в тот сложный период, но поступок друга, который воспользовался ситуацией, чтобы приблизиться ко мне, он так и не простил.

Для Стаса это было предательством, которое невозможно забыть. Да и сам Роман исчез из нашей жизни и не искал с нами общения. Лишь изредка, по праздникам, мне прилетали короткие поздравления с днём рождения или с Новым годом с неизвестных номеров.

Я никогда не отвечала на них и не пыталась узнать, от кого они. Это было прошлое, которое я решила оставить позади, закрыв ту страницу своей жизни навсегда, без сожалений и без оглядки.

Стас же продолжал меняться, преображаясь на глазах. Каждый день он доказывал, что стал другим человеком — любящим мужем, заботливым отцом, моим лучшим другом, надёжной опорой. И каждую ночь, когда он обнимал меня перед сном, прижимая к себе, я благодарила судьбу за то, что мы прошли через всё это вместе, став сильнее и мудрее.

Чем старше мы становились, тем больше я ценила то, что у нас было, тот хрупкий мир, который мы построили. Иногда я думала о том, как всё могло сложиться иначе, как однажды Рита чуть не разрушила наш брак, разбив его вдребезги.

Но теперь я была благодарна за этот урок, пусть и болезненный. Она, сама того не желая, дала нам шанс понять, насколько мы со Стасом любим друг друга, насколько крепка наша связь. Её поступок научил нас ценить свою семью и не впускать в неё никого лишнего, оберегая её покой.

Рита

Три года спустя

Едкий запах пота, дешёвых сигарет и подгнивших овощей въелся в кожу, в волосы, в самую душу, став моим неизменным спутником. Он пропитал каждый вдох, каждую пору, словно яд, медленно, но верно отравляющий всё моё существо.

Три года. Три долгих, мучительных года прошло с тех пор, как моя жизнь покатилась под откос, и каждый день был не просто похож на предыдущий, он был его отвратительным, ещё более убогим и беспросветным повторением. Раньше я смеялась над теми, кто торговал на рынке, считая их последними неудачниками, пылью под ногами, которую можно было просто смахнуть. Теперь я сама стала одной из них, частью этого жалкого, вонючего болота.

Мои пальцы, когда-то ухоженные, украшенные дорогим маникюром, теперь были красными, обветренными, грубыми от постоянного контакта с ледяной водой, грязью и вечным холодом, который пробирал до костей.

Я стояла за этим проклятым прилавком, обложенная горами липких, подгнивших фруктов и жухлых, сморщенных овощей, которые никто не хотел покупать, и с ненавистью, жгучей, разъедающей всё внутри, смотрела на каждого прохожего. Особенно бесили те, кто проходил мимо с видом сытого превосходства, с высокомерно поднятыми подбородками, небрежно бросая взгляды в мою сторону, словно на нечто отвратительное.

Мать… О, моя мать! Она была здесь, рядом, как вечное, невыносимое напоминание о моём падении, о каждом моём промахе. Её визгливый голос резал по ушам, пронзая мозг, когда она отчитывала меня за каждую мелочь, за каждую неудавшуюся продажу, за каждый мой взгляд, который, по её мнению, был недостаточно приветливым.

— Ну что ты стоишь, как столб! — шипела она, тыкая меня локтем в бок, словно кобылу, застывшую на месте. — Приветливее надо быть! Улыбайся! Улыбайся, я сказала! Или ты хочешь, чтобы мы с голоду померли?

Я стиснула зубы, чувствуя, как желчь подступает к горлу, горячая и горькая. Улыбаться? Кому?

Этим ничтожествам, которые покупают битые помидоры с гнилыми боками, выторговывая каждую копейку, словно отрывая её от сердца?

Им, чьи глаза пусты и безразличны, когда они пересчитывают мелочь в своих засаленных кошельках? Или может быть, самой себе, глядя на своё отражение?

Там я видела лишь уставшую, потрёпанную женщину, с потухшим взглядом, от которой не осталось и следа той Риты, что когда-то покоряла мужчин одним взглядом, одним изгибом губ, одной игривой улыбкой. Та Рита, которая верила в свою силу, которая ощущала себя королевой, давно сгинула.

Сын… Мой сын, которого я скинула отцу, как ненужный балласт, сразу после рождения. Как можно было так легко отказаться от собственного ребёнка?

Этот вопрос сжигал меня изнутри, но я гнала его прочь. Он стал той роковой ошибкой, тем чёрным пятном, которое и привело меня сюда, на этот проклятый рынок, в эту вонючую яму, полную отчаяния.

Я пыталась убедить себя, что поступила правильно, что так будет лучше для всех — для меня, для него, для его отца. Но иногда, по ночам, когда мать уже спала, тяжело сопя рядом, а за окном выла вьюга, разрывая тишину своим диким воем, я вспоминала его крошечное личико, его нежный, ещё младенческий запах, его крошечные пальчики, которые когда-то сжимали мои…

И тогда накатывало такое отчаяние, такая тоска, что хотелось выть, выть волком на луну, пока связки не разорвутся, пока лёгкие не опустеют. Это было не просто сожаление — это была жгучая, испепеляющая боль, осознание непоправимого.

В один из таких обычных, серых дней, когда небо затянули низкие, свинцовые тучи, а грязь под ногами чавкала от вечного моросящего дождя, когда я, кажется, достигла самого дна своего существования, мой взгляд зацепился за знакомый силуэт.

Она шла по другой стороне улицы, легко и непринужденно, словно порхая, её походка была такой лёгкой, что, казалось, она не касалась земли. Рядом с ней шёл Стас.

Я замерла, как статуя, сердце заколотилось где-то в горле, пытаясь убедить себя, что это мираж, что это игра больного воображения, что это не может быть правдой. Но нет, это были они.

Моя бывшая подружка Эльвира, которую я так старалась втоптать в грязь, уничтожить, стереть с лица земли. Она выглядела… сияющей. Чёрт бы её побрал!

Её волосы блестели на солнце, словно золотые нити, лёгкое пальто обнимало её идеальную фигуру, а улыбка была искренней, неподдельной, такой, какой я никогда не могла бы из себя выдавить.

Рядом с ней, словно верный пёс, шёл Стас. В его глазах я видела обожание, нежность, благоговение, которых он никогда не дарил мне, даже мимолетно. Это был взгляд, полный всепоглощающей любви, которую я мечтала получить, но так и не получила.

И тут я заметила детей. С ними были двое. Девочка лет трёх, с длинными светлыми косичками, которые подпрыгивали при каждом её шаге, держала Стаса за руку и звонко смеялась, её смех, похожий на колокольчики, разносился по улице, отравляя мне слух.

А в коляске, которую катила Эльвира, сидел мелкий пацан, укутанный в дорогие одеяльца, его крошечные ручки мирно покоились на перекладине. Ещё один. Ещё один выродок, которого она родила ему.

Всё внутри меня сжалось, превращаясь в тугой комок ненависти и жгучей зависти, который давил на грудь, не давая дышать. Мой взгляд скользнул по их счастливым, безмятежным лицам, по их дорогим, чистым одеждам, по уверенной походке, словно они владели всем миром, и я почувствовала, как меня накрывает волна ярости, такая сильная, что я едва удержалась, чтобы не закричать, не вырваться из-за прилавка и не броситься на них.

— Смотри, мам! — прошипела я, тыча грязным пальцем в их сторону, словно желая навлечь на них проклятие. — Смотри, это же дрянь Элька и мой Стас! Они счастливы… Счастливы, понимаешь?!

Мать подняла голову, её вечно недовольное лицо исказилось в гримасе удивления, а затем и злобы, не уступающей моей, её глаза сузились, а губы скривились. Она посмотрела на счастливую семью, а потом перевела взгляд на меня, будто сравнивая.

— Ох ты ж… — только и выдохнула она, словно из неё выбили воздух. — Страшная-то она какая. Посмотри на неё! Ты у меня краше в сто раз, Риточка. Куда ей до тебя!

Её слова, призванные утешить, лишь ещё больше разожгли мою ярость. Краше? К чему мне моя красота, если я стою в этой грязи, а она порхает, словно бабочка, рядом с моим мужчиной и его детьми?

Они прошли мимо, не заметив нас, не удостоив даже мимолётным взглядом. Для них мы были невидимыми, частью серой, безликой массы, которую они даже не удосуживались замечать. Мы были пустотой, тенями на обочине их сияющей жизни. И это добило меня окончательно. Это было хуже любого оскорбления, хуже любой пощёчины.

Я смотрела им вслед, пока их счастливые силуэты не скрылись за поворотом, растворяясь в серой пелене дня, и в моей груди разгорался пожар, настоящий адский огонь.

Всё, что я так усердно разрушала, всё, что, как мне казалось, я отняла у Эльвиры, теперь обернулось против меня, словно бумеранг, ударивший с удвоенной силой. Они были счастливы. Счастливы без меня, вопреки мне.

А я… я стояла здесь, на этом проклятом рынке, в окружении гнилых фруктов и вонючих овощей, моя жизнь была такой же гнилой и беспросветной, как эти отбросы, которые я продавала.

Руки задрожали, и я случайно смахнула с прилавка несколько яблок. Они покатились по грязному асфальту, собирая пыль и мусор, словно моя собственная жизнь, которая катилась по наклонной.

— Ну что ты наделала, бестолочь! — взвизгнула мать, толкая меня в спину, её голос был полон отчаяния и злости. — Мы теперь за них и копейки не выручим!

Я не ответила. Просто смотрела на валяющиеся яблоки, на свои грязные, потрескавшиеся руки, на этот проклятый рынок, который стал моей тюрьмой, моей клеткой без права на выход.

И тогда я поняла: я проиграла. Проиграла по всем статьям. И этой боли, этой злобы, этой зависти, похоже, не будет конца. Они будут терзать меня вечно, пока я не сгорю дотла.