Измена. Отпусти меня (СИ)

26

Эльвира

Сквозь прозрачное, отполированное до хрустальной чистоты стекло инкубатора я с затаённым дыханием наблюдала за тем, как безмятежно спит моя чудесная малышка. Её крохотное тельце, спрятанное под стерильной простынкой, казалось до нелепости хрупким — будто бы она соткана не из плоти, а из света и тишины. И всё же, в этой детской хрупкости уже чувствовалась упрямая жизненная искра — безмолвная, но упрямая, как росток, пробивающий асфальт.

Она спала, поджав к себе ножки, будто свернувшись в кокон, не отпустивший её окончательно из утробы. Пальчики рук были сжаты в кулачки, и в этой миниатюрной позе, лишённой слов и движений, читалась вся уязвимость младенческого бытия — и вместе с тем таинственная, едва уловимая сила.

Моё сердце дрожало, как тонкая струна — от нежности, от тревоги, от неизъяснимой любви. Я знала, что внутри купола её окружает безупречная забота: воздух с идеальной температурой, насыщенный кислородом, влажность выверена до сотых долей — всё на грани ювелирного баланса между наукой и чудом. Но материнское беспокойство не поддаётся логике. Оно живёт в груди, как зверёк, не ведающий о графиках и протоколах.

— Вам уже пора к себе, — тихо прозвучало за моей спиной. Голос медсестры был мягким, как пушистый плед, но в нём пряталась вежливая настойчивость.

Я вздрогнула, не сразу решившись оторвать взгляд от дочери.

— Мы и так делаем для вас исключение, — продолжила она, подходя ближе, — разрешаем оставаться здесь дольше, чем положено. Но сегодня... комиссия из министерства, и с ними — спонсоры. Если заведующая увидит постороннюю, она нас живьём съест.

Я медленно обернулась. Передо мной стояла молоденькая девушка в идеально выглаженном халате, с карими глазами, полными того самого профессионального участия, что не научишь на курсах. В её взгляде читалось не просто сочувствие, а искренняя солидарность. Как будто она, пусть и на другом уровне, разделяла мои привязанность, боль и усталость.

В этой больнице я ещё ни разу не столкнулась с холодным отношением. Здесь никто не смотрел на меня с раздражением, никто не торопил. Я была не просто ещё одной пациенткой, а мамой. Единственной мамой для особенной девочки, которая боролась за жизнь в боксе, где больше не было никого. Моя дочь была там одна — но не одинока. И я, пока могла, оставалась рядом.

Но даже окружённая заботой и вежливой тишиной госпиталя, я не могла заглушить внутренний вой, рвущий изнутри. Всё, что произошло — сцена с Ритой, угрозы, страхи, унижения, — превратило меня в выжженную пустыню.

Внутри будто всё вымерло. Даже собственное тело отказывалось слушаться, откликаясь не молоком, а слезами.

Я сидела, уставившись в пол, с молокоотсосом в руках, и вдруг осознала: вместо того чтобы кормить, я снова плачу. Горько. Бессильно. Словно каждая капля — это обида, тревога, страх, вытесняемые через кожу.

И именно в этот момент — когда я чувствовала себя обнажённой перед лицом собственного бессилия — пришло сообщение от Ромы. Простое. Тёплое. Без пафоса.

Он спрашивал, как мы. Переживал. Не давил, не требовал, не пытался быть героем. Просто был рядом, несмотря на расстояние. Его забота, такая ненавязчивая, будто просочилась внутрь пробила мою броню, выстроенную из разочарований и сломанных надежд.

Я устала быть сильной в одиночку. Устала обороняться. Понимала, что другого выхода у меня просто нет. И доверилась ему, несмотря на все мои прошлые обиды. Стас не оставит меня в покое, Рита будет продолжать изливать свою ядовитую желчь. А мне нужны силы, чтобы жить дальше, чтобы заботиться о своей дочери. Ей нужна была спокойная, сильная мать, а не обессиленная женщина, запертая в прошлом.

Родители Ромы, занимавшие высокие посты в МВД, имели такие связи, о которых я даже не могла мечтать. Они помогли нам устроиться в закрытый перинатальный центр при госпитале для «важных персон». Когда я впервые увидела это огромное здание с прозрачными стенами, выходящими на бескрайний хвойный лес, меня охватило чувство облегчения. Оно показалось мне крепостью — надёжной, далёкой от всего того, что причиняло боль. Здесь не было ни суеты, ни проблем, ни чужой злобы. И главное — никакой связи.

Это место стало крепостью. Нашим убежищем. Здесь не было Риты. Не было Стаса. Не было их криков, лжи, претензий. Ни звонков, ни сообщений от Риты, ни угроз от Стаса. Только мы с дочкой и наш новый мир.

Малышку перевезли на реанимобиле, оснащённом по последнему слову медицины: инкубатор с автономной системой жизнеобеспечения, стерильная капсула с мягким освещением, непрерывный контроль всех показателей. Меня же доставили отдельно — в машине с черными номерами и проблесковым маячком, как будто я не просто испуганная мать, а персона с особым статусом. Этот короткий путь от обычной городской больницы до заснеженной тишины леса ощущался не просто перемещением в пространстве. Это был переход в новую реальность. Как будто весь мир, каким я его знала, остался позади, на заднем сиденье.

Когда я вошла в палату, впервые за долгое время сердце, до сих пор стиснутое стальной хваткой тревоги, позволило себе забиться чуть мягче. Просторная, залитая дневным светом, с отдельным санузлом и уютным балконом, она больше напоминала номер в загородном отеле, чем больничную комнату. Панорамное окно распахивало передо мной вид на густой лес — зелёный, живой, молчаливый. И там, на ближайшей ветке, будто специально для меня, сидела белка с роскошным хвостом. Она сосредоточенно грызла что-то и выглядела так невозмутимо, так естественно, что я невольно улыбнулась. Этот момент, словно украденный из другой жизни, впервые за долгие недели напомнил мне, что в мире ещё может быть покой.

— Здесь ты можешь оставаться до самой выписки малышки, — говорил Роман по телефону. Его голос звучал негромко, но в нём была та уверенность, на которую так тянуло опереться. — Эту больницу найти непросто. А найти тебя в ней — и подавно. Так что просто будь здесь. Отдыхай. Никто вас не потревожит.

Он не преувеличивал. В течение почти недели я существовала в этой почти нереальной, стерильной тишине. Я спала, ела нормальную еду, выходила на воздух, просто дышала, как будто заново училась быть человеком. А всё остальное время проводила возле дочери. Этот островок покоя, ограждённый от внешнего мира стенами и соснами, стал моим временным убежищем, коконом, где можно было забыть о боли, страхе и предательстве. Всё сузилось до одной-единственной точки — крошечного существа, лежащего под куполом инкубатора.

И он был прав. Почти целую неделю я жила в этой блаженной изоляции. Я ела, гуляла на свежем воздухе, а большую часть времени проводила рядом с дочкой. Тишина этого места, его уединённость и спокойствие дали мне передышку, которой я так отчаянно нуждалась. Впервые за долгое время я почувствовала, что моя жизнь сузилась до одного единственного важного человека — моей дочери. Наш маленький мир был уютным, теплым, словно кокон, в котором можно было спрятаться от всех бед.

Сквозь прозрачное стекло купола я в последний раз за этот день посмотрела на свою девочку. Её маленькое личико, пухлые щёчки и тонкие реснички вызывали у меня трепет. Как будто этот крошечный человечек был центром моей вселенной, и ничего больше в мире не существовало.

— Спасибо, теперь приду завтра, — тихо поблагодарила я медсестру, бережно погладила стекло и, медленно отступив, покинула бокс, не отрывая взгляда от своего чуда.

Впервые со дня родов я почувствовала нечто, отдалённо напоминающее спокойствие. Не иллюзию, не временное облегчение, а хрупкую, почти невесомую уверенность в том, что, возможно, всё будет хорошо.

Здесь, в этой тишине, среди сосен, стерильного воздуха и заботливых рук врачей, я наконец перестала вздрагивать от каждого звонка, от каждого имени, произнесённого вслух. Прогнозы становились всё оптимистичнее, и прежняя тревога, цепко вцепившаяся в моё сердце, понемногу ослабляла хватку. Остальной мир потускнел, как выцветшая фотография, оставшаяся где-то за закрытой дверью.

Но едва я успела вдохнуть чуть глубже, как всё внутри сжалось вновь.

— А здесь у нас — отделение для проблемных малышей, — раздался громкий голос из коридора. Мимо прошла делегация людей в белых халатах и строгих костюмах. Министр или спонсоры, как упоминала медсестра. Я машинально отступила в сторону, стараясь не привлекать внимания.

Но вдруг холодная, крепкая рука схватила меня за запястье. Ледяной укол страха пронзил моё тело, словно вены заполнил кипящий адреналин. Я резко обернулась, уже готовая обороняться, но только лишь встретила его взгляд.

Стас.

Он стоял прямо передо мной в белом халате, будто часть этой делегации. Как всегда безупречно одетый, с идеальной причёской, но что-то в нём было другим. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени, а в глазах появилась какая-то отчаянная мягкость. Но этот его взгляд... Жадный, прожигающий меня насквозь. Я почувствовала, как невидимая петля затягивается вокруг горла.

Он будто замер, осматривая меня, а затем взгляд его скользнул по боксу за стеклом. И в этот момент я увидела, как что-то меняется в его лице. До него дошло, где он находится. Глаза широко раскрылись, и, не сказав ни слова, он поспешил догнать делегацию. Уже на ходу он обернулся и одними губами шепнул:

— Люблю.

Мир вокруг сжался в точку. Я не помню, как добралась до своей палаты. Всё вокруг стало размытым фоном, словно кто-то потушил реальность дежурным нажатием кнопки.

Внутри меня бушевал ураган — от страха до гнева. По пустым коридорам я летела, как на пожар. В своей просторной комнате, которая раньше казалась мне уютным убежищем, я уже не могла найти себе места. Ходила из угла в угол, обнимая себя руками, пытаясь унять дрожь.

Стас нашёл меня.

Он не мог оказаться здесь случайно. Стас всегда занимался благотворительностью, но я знала: его появление именно в этом месте не было совпадением. И когда спустя час он вошёл в мою палату, я уже была готова.

Стас появился так тихо, что я не сразу его заметила. Даже не постучал. В его уверенной походке читалось, что он считал себя вправе войти без спроса. Моё сердце сжалось.

— Привет, — произнёс он, вставая напротив меня. Голос его был тихим, почти умоляющим. — Я очень волновался, Эльчонок мой… И безумно скучал.

Я сжала плечи и посмотрела на него исподлобья, не разжимая рук. Объятие самой себя оказалось единственной доступной бронёй.

— Здравствуй, Стас. Не стоило, — мой голос звучал ровно, почти чуждо. Только внутри клокотало.

— Милая, почему ты сбежала? Мы же так и не поговорили нормально...

Я выдохнула — резко, с рывком. Внутри вспыхнул огонь, прожигая грудь. Голос сорвался, стал звонким от ярости:

— О чём ты хотел поговорить, Стас? Чтобы я снова слушала твои сказки? Чтобы ты, как всегда, глядя в глаза, врал напропалую? Поздравляю. Пусть твоя Ритка родит тебе богатыря. А меня и мою дочь забудь. Нам больше нечего делить.

Он побледнел. Моргнул. Его лицо исказилось, как будто я ударила его открытой ладонью, с размаху, по самолюбию.

— Ты о чём, Эль? Эта дура не от меня беременна.

Я приподняла бровь и усмехнулась. Коротко, с леденящей горечью. Как будто издевалась не над ним, а над своей собственной, усталой верой в чудеса.

— Хоть сейчас не ври. Она сама мне прислала тест ДНК.

— Какой тест, Эля? — Стас повысил голос, его спокойствие треснуло, как стекло. — Она залетела от какого-то урода. Бандита! Я здесь причём?!

Эти слова обрушились на меня, как хлёсткая пощёчина. Старая, узнаваемая интонация — обиженная, оправдывающаяся, снова лепящая ложь в обёртку правды. Колени будто подломились. Я судорожно сжала руки в кулаки. Ногти впились в ладони, чтобы хоть так унять дрожь.

— Уходи, Стас, — вырвалось из меня, а голос задрожал от слез. — Уходи из нашей жизни! Из-за вас я раньше времени родила! У меня даже молока нет, спасибо твоей Риточке и вашему чертову тесту!

Я уже кричала. Гнев вырывался из меня, как лавина, не оставляя места ни страху, ни сомнениям. Но Стас стоял, не двигаясь, с таким выражением на лице, что я чуть не поверила в его искренность.

— Эля, — произнёс он тихо, но в его голосе появилась жёсткая сталь, — Рита беременна от другого. Я не помню, как мы оказались в одной постели, пьяный был, как свинья. Она мне не нужна. Никогда не была нужна. Я люблю только тебя. И нашу доченьку. Это мои последние слова об этой ситуации, любимая. Дальше я сделаю всё, чтобы тебе это доказать.

Прежде чем я успела что-то сказать, он сделал шаг ко мне, а потом ещё. Его сильные руки обхватили меня, сжали так крепко, что я почувствовала, как всё напряжение покидает моё тело. Он прижал меня к своей груди, гладил по спине и тихо шептал:

— Не плачь, моя девочка... Я сделаю всё для вас. Вы — моя семья, самые дорогие мне люди...

Я не могла сдержаться. Слёзы сами хлынули из глаз. Я рыдала в его объятиях, чувствуя, как моя броня рушится под его теплом. Но потом, когда слёзы иссякли, я нашла в себе силы отстраниться.

— Покинь мою палату, Стас, — тихо сказала я, отворачиваясь к окну. — Я не приглашала гостей.

Он молча поцеловал меня в макушку и вышел, так же тихо, как и вошёл. Но теперь моя крепость… больше не казалась такой неприступной.