Измена. Отпусти меня (СИ)

7

— Рехнулась?! — сфокусировав зрение и осознав, что именно я ему демонстрирую, рявкнул он, достаточно грубо своими горячими ладонями смыкая мои колени, словно пытаясь скрыть увиденное.

— А ты чего так перепугался? — дразнила его, пытаясь вновь раздвинуть ноги, но Потапов, не позволяя этого, крепко удерживал мои колени, бросая обеспокоенный, почти панический взгляд на своего друга, Ромку.

Ромка, тем временем, продолжал сидеть в кресле, погружённый в свой телефон, равнодушный ко всему происходящему, словно находился в ином измерении. Спасала лишь музыка, она всё же заглушала наш спор и возню, не давая им вырваться наружу.

— Ритка, — голос Стаса стал ниже, глуше. Он пытался быть серьёзным, но алкоголь и смятение, словно невидимые нити, спутали ему лицо, придав ему выражение нелепое, почти карикатурное. — Ты херню не твори.

— Это ты за меня сейчас переживаешь… или за себя? — задала я вопрос тихо, но с вызовом, выгнув бровь, словно давая понять, что мне известны его истинные мотивы. Мои пальцы, будто живущие отдельно от разума, медленно скользнули по вырезу платья, чуть-чуть касаясь открытого декольте, играя с огнём.

— Дура, — покачал он головой, резко отпуская мои ноги и поднимаясь со стула. — Иди спать, — бросил холодно и немного пошатываясь пошел обратно к другу, словно не желая продолжать этот опасный диалог.

Я сидела, не в силах осознать происходящее. Он… отшил меня? Меня? Всё, что я так кропотливо выстраивала, хитросплетением намёков, взглядов, возможностей — теперь рассыпалось в прах, превратившись в ничто. Мои планы летели в пропасть, как карточный домик под порывом ветра, безвозвратно. И чем больше я пыталась уловить логику, тем сильнее закипала от злости. От унижения, которое обжигало изнутри.

Поднявшись, резко, почти с вызовом, я направилась наверх. Где находится гостевая спальня — знала прекрасно, ведь я бывала здесь. Не раз. Особенно в те недели, когда Павлушка, мой муж, уезжал в командировки, а Элька умоляла "не оставлять её одну", боясь одиночества. Забавно, как быстро роли меняются в этой игре.

На секунду замерла у двери в соседнюю комнату, словно прислушиваясь к невидимым пульсациям. Осторожно приоткрыла её, и в полумраке, едва рассеивающемся, различила очертания тела, укутанного в одеяло. Спит. Глубоко и, вероятно, безмятежно, как спят только те, кто уверен, что их никто не предаёт, чьи сны не омрачены ложью. Плотно прикрыв дверь, я, словно тень, направилась дальше.

Оказавшись в отведённой мне комнате, не спешила раздеваться. Всё должно быть идеально. Чётко. Бесспорно, не вызывая ни тени сомнения. Я достала телефон, нашла самый выгодный ракурс, поставила его на тумбочку и наклонила под нужным углом, прислонив к стене, словно к свидетельнице. Включила фронтальную камеру, проверила свет, убеждаясь, что каждый нюанс будет запечатлён.

Я буду не я, если сегодня не окажусь со Стасом в одной постели, вплетаясь в его жизнь ещё глубже. Зря я что ли чистила память телефона, освобождая место для новых, неопровержимых фактов? Мне нужны были доказательства, весомые и неоспоримые. Чтобы никто, даже самый наивный, не усомнился в случившемся, а Эльвира не строила из себя дуру, закрывая глаза на измену мужа, подобно страусу, прячущему голову в песок.

Я продумала каждый шаг: ночник включён, его свет мягко струится, света ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть вульгарно, но и не остаться в тени, загадочной и недоступной. На губах — остаток блеска, едва мерцающий в полумраке, на коже — мягкий аромат, заметный лишь вблизи, манящий и обволакивающий. Я уселась на кровать, как охотница в засаде, расправив платье, чуть приподняв подол — ровно настолько, чтобы вызвать желание, но не подать сигнал тревоги, не спугнуть дичь.

Минуты тянулись вязко, словно густой сироп, обволакивая пространство. Я даже начала клевать носом, изредка вскидываясь от собственного дыхания, нарушающего тишину. Время шло. Прошёл час. Возможно, больше. И вдруг… хлопнула входная дверь. Не громко, но чётко, словно выстрел в тишине. Затем послышались глухие шаги по лестнице, приближающиеся. Я насторожилась, все мои чувства обострились.

Роман, видимо, всё же уехал, растворившись в ночи. Прекрасно. Значит, Стас остался один.

— Стас... — позвала я мягко, почти тревожно, выглядывая из комнаты и одновременно, незаметно для него, нажимая «запись» на экране телефона, предварительно закреплённого в нужном углу.

— А? — обернулся он, уже взявшись за ручку двери в спальню, где, казалось, безмятежно спала его «охренительная» Элька. Голос его был тусклым, натянутым, словно струна.

Сейчас он был ещё пьянее, чем когда я оставила его внизу, погружённого в беседы. Мужчина откровенно покачивался, а веки его были практически прикрыты, выдавая крайнюю степень опьянения.

— У меня какая-то фигня с окном, — соврала я, не дрогнув ни единым мускулом, придавая голосу лёгкую нотку беспомощности, что всегда действовала безотказно, — Никак закрыть не могу. Сил не хватает. А в комнате холодно...

— Чего? — нахмурился он, пытаясь сфокусироваться, и, повинуясь моему зову, пошёл в мою комнату, словно марионетка, ведомая невидимыми нитями.

Как только он пересёк порог, сделал два неуверенных шага в сторону окна и подался вперёд, я оказалась у него за спиной, словно тень. Обвила руками его торс, уткнулась лицом в его лопатку, вдыхая знакомый аромат — тёплый, пьяный, пропитанный вечеринкой, но всё же родной. Руки мои скользнули вниз, мягко, как тень, без усилия, но с чётким, непреклонным намерением.

— Попался... — выдохнула я ему в ухо, тихо, но с жаром, словно произнося приговор, который уже не отменить, не переписать.

— Что ты... — начал он, попытался повернуться, пошатнулся, но я не отступила, крепко удерживая его в своих объятиях.

Когда Стас развернулся, его лицо было близко, неестественно близко, и в нём читалась не решимость, а спутанность, полная потеря ориентации. Словно он плыл во сне, погружённый в зыбкую реальность. Лоб его опустился к моему, глаза закрылись, предвещая неизбежное.

— Чёрт... — выдохнул Стас с надрывом, голос у него стал хриплым, как у человека, потерявшего опору под ногами. — Меня… что-то совсем… развезло...

Нет. Только не сейчас. Не уходи в бессознательность, не проваливайся в сон. Только не спать!

— Всё хорошо... — прошептала я мягко, с нежностью, ловко расстёгивая пуговицу на его брюках, словно освобождая от оков. — Сейчас снимем всё ненужное… и тебе станет легче. Просто расслабься, отдайся моим рукам.

— Да я к Эльчёнку пойду, — слабо отбрыкивался Потапов, его слова звучали глухо и неуверенно.

Но я уже медленно подталкивала его к кровати, расстегивая попутно и рубашку, обнажая его грудь.

— Зачем? — отозвалась шепотом, продолжая улыбаться, и моя улыбка, казалось, была самой обворожительной. — Ты будешь на неё дышать перегаром, устанешь стоя извиняться. Лучше здесь. Тепло. Уютно. Я рядом...

— Но… — пробормотал он, будто через сон, и сдался. Тело его опустилось на постель, тяжело, послушно, словно мешок с песком.

— Тш-ш-ш... — забираясь на него сверху, выдохнула ему в губы, страстно целуя, вплетая в поцелуй все свои намерения.

Он ответил! Даже в этой полусонной одурманенности он целовал так, что воздух вырывался из лёгких, оставляя меня без дыхания. Страстно, резко, жадно, словно голодный зверь. Его пальцы сжались на моих бёдрах — как будто на автомате, как будто тело помнило, что делать, лучше, чем разум, поглощённый алкоголем.

Оторвавшись от его губ, я начала спускаться поцелуями ниже, стягивая с него штаны, словно снимая последние преграды.

— Эля-я-я... — вырвалось у него, глухо, на выдохе, протяжно, как рефлекс, как последний вздох умирающей совести.

Я сглотнула. Порыв злости взмыл внутри, обжигая меня изнутри, но я задавила его, не позволив прорваться наружу. Улыбнулась даже — для себя, для своего внутреннего торжества. Да называй как хочешь, хоть Глашей, хоть тётей Машей. Сегодня ты принадлежишь мне.