Измена. Отпусти меня (СИ)

27

Эльвира

В пространстве сестринской, преобразившейся под щедрой рукой неведомого благодетеля, теперь царили не только обновленные поверхности, источающие стерильную свежесть, но и ослепительный блеск новейшей техники, чьи сенсорные панели обещали небывалые кулинарные свершения.

— Представляете, Эльвира, даже аэрогриль есть! — щебетала медсестра, чьи слова, подобно беспорядочному ручейку, едва достигали моего сознания, полностью поглощенного созерцанием хрупкой жизни, мерно колышущейся в стеклянном кювезе.

Моя крошечная дочь, спящая в этом прозрачном коконе, казалась воплощением беззащитной нежности. Каждое мое прикосновение взглядом к ее крошечной фигурке сжимало сердце, наполняя его невыразимой любовью.

Я могла бы, кажется, безмолвно раствориться в этом миге, наблюдая за едва заметным движением ее грудной клетки, за каждым ее беззвучным вдохом. Однако назойливый голос медсестры, не умолкающий ни на мгновение, неизбежно выдергивал меня из этой блаженной невесомости, возвращая в тягучую реальность больничных стен.

— А всё наш новый меценат, — доверительно прошептала она, и в ее голосе, чуть приглушенном, проскользнула интонация, исполненная лукавого знания. Ее взгляд, метнувшийся в мою сторону, был пронизан нескрываемым любопытством. — Который вчера просидел у купола вашей девочки больше часа…

Это известие обожгло меня неожиданным холодом.

Конечно, я знала о приездах Стаса. Его визиты в мою палату всегда были обволакивающей тишиной, лишь изредка нарушаемой шорохом шелка роскошных букетов и тонким ароматом изысканных блюд из моего любимого ресторана.

Каждая его остановка была до нелепости краткой, почти ритуальной — пара оброненных слов, ни единой попытки завязать разговор, способный углубить нашу и без того зыбкую связь.

Он просто оставлял дары: тщательно подобранные книги, терпкий кофе, шоколадные конфеты — крохотные жемчужины внимания, призванные, по его разумению, хоть немного осветлить серые будни моего пребывания.

Но теперь я узнала, что он приходит и к нашей дочери.

— Да, это мой бывший муж, — произнесла я, тщательно контролируя каждый оттенок голоса, стремясь придать ему бесстрастное звучание, дабы не выдать бушующий внутри вихрь эмоций.

— Какой он заботливый! — воскликнула медсестра, и в её интонации звенела непритворная восторженность. — На территории больницы за его счёт воздвигли целый терем для наших белок! Туда теперь все ходят, словно в диковинный зверинец, не переставая удивляться!

Её слова вызвали на моих губах горькую усмешку, словно осыпающуюся полынь.

О щедрости Стаса, подобно эху, разносились повсюду пересуды. Одни толковали о его проникновенной внимательности, другие же, преисполненные изумления, воспевали его беспримерное великодушие. И каждый, словно сговорившись, возносил его, именуя лучшим из благодетелей больницы, хотя он не имел никакого отношения к государственным структурам.

Я же, внимая этому непрестанному хору хвалебных од, никак не могла постичь истинного смысла его поступков. Ведь другая женщина носила под сердцем его дитя. Зачем же тогда все эти показные жесты? Ради чего весь этот театр?

Сам Стас появился в моей палате уже после обеда, ступая так, словно минувшие события и вовсе не имели места. Я уже привыкла к его визитам через день, когда он, подобно призраку, появлялся, оставлял нечто, а затем вновь исчезал, растворяясь в воздухе.

И каждый раз, невзирая на его напускное спокойствие, это выбивало меня из колеи, нарушая хрупкое равновесие моего душевного состояния.

— Я привёз тебе новый телефон, — произнес он, небрежно извлекая из бумажного пакета контейнеры с ресторанной едой. Голос его звучал до того ровно, будто он совершал самое обыденное действие.

Я перевела взгляд на коробку с гаджетом, лежавшую на столе.

— Твоя мама очень переживает. Ты не на связи, вот, — добавил он, и в его словах промелькнула едва уловимая нотка беспокойства. — Звони ей почаще. И мне в любое время. Я буду рад тебя слышать.

Я сжала руки в кулаки, изо всех сил стараясь удержать нарастающий шторм, грозящий вырваться наружу.

— Стас, — выдохнула я, судорожно цепляясь за последние крупицы хладнокровия, стремительно покидающего меня. — Когда же ты перестанешь наведываться сюда?

Он лишь пожал плечами, это движение было полно равнодушия, словно вопрос вовсе не затронул его.

— Когда вас выпишут.

— А Ритку ты навещаешь с той же регулярностью? — процедила я сквозь стиснутые зубы, поднимаясь со стула и впиваясь ладонями в столешницу. Злость, кипящая внутри, подобно расплавленной лаве, вырывалась наружу с каждым словом, обжигая воздух. — Или в этом нет нужды, поскольку она обитает под крышей нашего дома?

— Ты абсолютно права, любимая, — невозмутимо парировал он, и в его голосе не дрогнула ни единая нотка. — Навещать Ритку мне нет никакой необходимости. Мне совершенно безразлична её персона, и к её беременности я не имею никакого отношения.

Я предприняла попытку что-то произнести, но слова, подобно кому, застряли в горле, отказываясь вырваться наружу. Всё, что слетало с его губ, казалось абсурдным, лишенным всякого смысла.

— Это абсолютно бессмысленный разговор, — отрезала я, резко отворачиваясь, демонстрируя полное нежелание продолжать эту словесную баталию.

— Согласен, Эль. Поэтому мы сейчас ей позвоним.

Я даже не успела осознать всей глубины его намерения. Он моментально извлек телефон, и уже через мгновение по палате разнеслись громкие, настойчивые гудки, нарушая царившую до того тишину.

— Ты рехнулся?! — вырвалось у меня, словно отчаянный крик, но было уже немыслимо поздно.

На другом конце линии послышался ответ, и Стас, не медля ни секунды, активировал громкую связь, наполняя пространство голосом, который я так не хотела слышать.

— Ну, алло, — рявкнула Рита, и её голос, пропитанный откровенным раздражением, прогремел в палате с такой силой, что я невольно поморщилась, словно от резкой боли.

— Это я, — совершенно спокойно, без малейшего намёка на эмоции, ответил Стас, а я, скрестив руки на груди, внутренне приготовилась принять на себя поток ядовитых слов, которые она обычно обрушивала на меня, словно ливень из грязи.

— А-а-а, Стасик, опомнился всё-таки? — с растянутой издёвкой протянула она, и в её голосе звенели торжество и ехидство. — Решил бросить свою моль и больной довесок? Молодец! Я знала, верила!

Каждое её слово впивалось в меня, точно острый нож, пронзая сердце. Боль вспыхнула в груди, обжигая внутренности нестерпимым огнём.

Я уже готова была прервать этот унизительный монолог, выплеснуть на неё всё, что накопилось в душе, но Стас, уловив мой порыв, остановил меня жестом.

Его взгляд был напряжённым, но в то же время исполненным непоколебимой уверенности, и я, собрав волю в кулак, хоть и с неимоверным трудом, промолчала.

— Да зачем же ты мне с чужим ребёнком в животе? — бросил он в ответ, не отрывая от меня пристального взгляда.

На долю секунды в её голосе проскользнуло замешательство, но она, словно актриса, мгновенно взяла себя в руки, сменив маску.

— Так я аборт сделаю, не проблема, Стасюш, — её тон стал почти льстивым, обволакивающим. — Мне и самой этот гемор в тягость. Был бы твой — я бы с радостью родила. А от Пашки — ну его к чёрту. Ты прости, что я тогда на парковке орала, это дурацкие гормоны. Я люблю тебя больше жизни и ради тебя всё сделаю!

Её слова обрушились на меня, точно сошедшая с гор лавина, погребая под собой остатки моего спокойствия. Всё происходящее было настолько омерзительным, что казалось, будто это не со мной вовсе, а я — всего лишь сторонний наблюдатель, случайно оказавшийся на этом отвратительном спектакле, безмолвно внимая чужой драме.

— А вдруг ты родить потом не сможешь? — неожиданно прозвучал вопрос Стаса. Его голос, едва слышимый, тем не менее, был окрашен едва уловимой насмешкой.

Мне никак не удавалось постичь истинную цель его упорного продолжения этого диалога, но всем своим существом я ощущала: он виртуозно тянул время, стремясь вынудить её проговориться, выдать истину.

Я более не могла оставаться на ногах. Ослабевшие колени подкосились, вынуждая меня опуститься на стул, однако взгляда от его лица я не отрывала ни на мгновение. Он, в свою очередь, сохранял абсолютное спокойствие, в то время как я, казалось, разрывалась на части от бушующих внутри эмоций.

— С одного раза же не получилось от меня залететь, а от другого — да. Может, у нас вообще несовместимость? — продолжал он, его слова звучали едва ли не издевательски, пропитанные едким сарказмом.

— Ой, Стасюш, ну ты только не ругайся, мой тигр, — начала она кокетливо, и я едва сдержалась, чтобы не застонать от отвращения, переполняющего меня. — Ну… тогда у тебя же и не стоял толком. Ты и кончить-то не смог. Но это же всё алкоголь. По трезвому у нас точно всё получится...

Эти слова обрушились на меня, подобно удару молнии, пронзая насквозь. Я вцепилась в край стола, сжимая его до побеления костяшек пальцев.

— Я понял, — сухо произнес Стас, и его голос был ледяным, лишенным каких-либо эмоций. — Когда на аборт идёшь?

— Вот так сразу? — её голос наполнился игривостью, словно это был не серьезный разговор, а невинный флирт. — Ну, давай завтра. У меня осмотр в час дня, там и решу проблемку. А ты сегодня приезжай, отметим...

— Приеду завтра в клинику, — его голос прозвучал как выстрел, резкий и безжалостный, не оставляющий места для возражений. — Проконтролирую, чтобы чужого ребёнка в моей бабе не осталось.

Меня обуяла невыносимая тошнота. Я судорожно прижала ладонь к рту, пытаясь подавить рвотный позыв, грозивший вырваться наружу. Этот разговор был настолько мерзким, настолько пропитанным грязью, что мне хотелось исторгнуть из себя всё, что могло бы хоть каким-то образом напомнить об этой женщине, об её отвратительной сущности.

— Буду ждать, любимый... — промурлыкала она напоследок, и телефон в руках Стаса замер, погружаясь в тишину.

В палате воцарилась гробовая тишина, словно само пространство затаило дыхание, ошеломленное только что произошедшим. Внезапно осознав, что все это время я почти не дышала, я сделала глубокий вдох, ощущая, как свежий воздух, смешанный с остаточным чувством отвращения, ударяет в голову, слегка кружа её.

Стас не спешил произносить ни слова.

Нахмурившись, он безмолвно набрал следующий номер. Я лишь успела прижать ладонь к губам, предвкушая новый виток этой абсурдной драмы, как спустя пару гудков по палате разнёсся густой, уверенный бас.

— Да! — ответил грубый, незнакомый голос на том конце линии, прозвучавший резко и требовательно.

— Павел, доброго дня. Это Станислав Потапов, — спокойно представился Стас, его голос звучал ровно, но с какой-то холодной, скрытой сталью, предвещавшей нечто важное.

— И чего хотел? — послышалась наглая усмешка. Мужчина явно принадлежал к тем, кто не привык церемониться, предпочитая прямолинейность.

— Только что имел интересную беседу с матерью твоего ребёнка. Завтра в час дня она собирается сделать аборт, имейте в виду... — спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном, продолжил Стас, его слова были лишены всякого эмоционального окраса.

На том конце линии повисла глубокая, тягучая пауза. Затем последовал срывной, пропитанный яростью ответ:

— Вот шалава тупорылая! — выругался Павел так, что меня передёрнуло от внезапности и грубости. — Урою тварь. А тебе какая выгода, мужик? Уж не ради тебя она там всё это мутит?

Стас усмехнулся, бросив короткий, пронзительный взгляд в мою сторону. Я ощутила себя участницей какого-то сюрреалистического кошмара, где каждая реплика, произнесенная кем-либо, ударяет сильнее предыдущей, вовлекая меня в водоворот чужих интриг.

— Угадал, — отозвался он с холодной насмешкой, в которой сквозила доля презрения. — Только мне она нахрен не сдалась. У меня жена любимая, дочь родилась. Ритка мешается под ногами, а ты, помнится, хотел в подвале её до родов подержать. Вот тебе и повод. Мне меньше хлопот...

Глухое дыхание на другом конце провода было почти ощутимо, словно сам воздух вокруг сгустился от напряжения.

— Понял, — наконец пророкотал Павел, его голос был глухим и низким. — Больше не побеспокоит тебя овца! За сигнал тебе благодарочка, не хворай, мужик…

Стас, завершив разговор, нажал на отбой, и в палате вновь воцарилась тяжёлая, осязаемая тишина, словно плотная пелена, окутавшая пространство.

Я сидела, совершенно растерянная, не зная, как осмыслить только что услышанное. Все мои мысли, подобно осколкам разбитого зеркала, смешались в единый, беспорядочный поток, лишая ясности. В груди, казалось, образовался неподатливый комок, удушающий, мешающий сделать полноценный вдох.

Стас, не произнося ни слова, опустился на корточки рядом со мной. Его глаза, устремленные на меня, были полны тревоги и чего-то ещё — быть может, глубокой вины, а возможно, и робкой надежды, едва теплившейся в их глубине.

— Прости, что тебе пришлось всё это слушать, — тихо произнёс он, глядя на меня снизу вверх. Его голос, впервые за весь этот мучительный разговор, стал мягким, почти нежным, лишенным прежней холодности. — Но я должен был убедить тебя, что Ритка всё врёт…

Я медленно покачала головой, ощущая, как предательски дрожат мои руки. Слова, застрявшие где-то глубоко внутри, никак не могли найти выхода, оставаясь невысказанными.

— Я не знаю, что сказать… — прошептала я, чувствуя, как слёзы, обжигая, начинают подступать к глазам, грозя пролиться.

— А ты ничего не говори, Эльчонок, — ласково перебил он, и его голос прозвучал так искренне, что что-то внутри меня, словно струна, дрогнуло, откликаясь на его тепло. Он накрыл мои дрожащие руки своими, крепкими, теплыми ладонями. — Просто дай мне возможность заботиться о вас с малышкой.

Его прикосновение, подобно электрическому разряду, будто разрядило накопившееся напряжение, наполнив меня странным, непривычным теплом. Но внутри меня всё ещё бушевал шторм — гнев, растерянность, боль, смешиваясь в единый, неразрешимый клубок эмоций.

Я смотрела в его глаза, пытаясь найти ответы на множество вопросов, но там была лишь одна, ярко выраженная эмоция — надежда.