Измена. Отпусти меня (СИ)

28

Стас

С тех самых пор, как обрел я своих девочек, дни мчались неудержимым потоком, словно размазанные мазки краски на холсте бытия. Картины сменяли одна другую с такой головокружительной скоростью, что едва оставалось мгновение на осознание происходящего. Работа, ремонт, и, конечно же, больница, ставшая временным пристанищем для Эли и нашей новорожденной, прекрасной дочери — всё это завертелось в единый бешеный вихрь, неумолимо затягивающий, не оставляющий ни единой крохи времени для передышки, для обыкновенного отдыха.

Спокойный, безмятежный сон теперь представлялся мне чем-то далёким, почти мифическим, недостижимым миражом.

Я позволял себе забыться лишь на пару часов, склонив голову над ворохом документов, или погрузившись в забытьё на сиденье автомобиля, ставшего моим убежищем.

Нормальная еда? Да кто мог думать о такой приземленной материи в этом безумии?

На ходу я перехватывал что придется, чаще всего доедая то, что оставляли мне мои заботливые, но молчаливые родители. Они, словно прочитав мои мысли, без слов понимали, что я теперь буквально живу на грани, балансируя на краю истощения.

Когда же, наконец, я узнал о местонахождении своей жены, первое, всепоглощающее желание было броситься к ней незамедлительно, без промедления, но внутренний голос рассудка подсказывал, что спешка здесь неуместна.

И хотя первоначальная мысль, словно огненная стрела, пронзила мозг — убить Ромку, вечно пускающего слюни на мою жену, за его излишнюю, назойливую заботу о ней, — я быстро пришёл в себя, осознав абсурдность этого порыва. Понял, что в данный момент он совершил для меня нечто невероятное, подарив бесценное. Ведь именно благодаря ему моя семья оказалась в лучшем медицинском учреждении страны, в месте, дарующем надежду.

Теперь я был ему даже признателен, хотя вслух признаваться в этом, конечно, не собирался.

Но добраться до стен этой больницы оказалось не так уж просто.

Сначала пришлось собрать ворох необходимых документов, затем — терпеливо объяснять всем этим начальникам и охранникам, кто я такой и какова цель моего визита. Всё это требовало колоссальных затрат времени и сил, но в тот момент я был готов на всё, пренебрегая усталостью, лишь бы увидеть своих девочек, вновь почувствовать их присутствие.

И когда это, наконец, случилось, когда я увидел Элю в одном из длинных, холодных коридоров, всё вокруг будто остановилось, замерло, предвещая нечто важное.

Она… Как же она прекрасна!

Даже после всех бурь, прокатившихся по нашей жизни, она оставалась такой же нежной, неувядающей в своей красоте, неизменно любимой. Я с трудом сдерживал себя, чтобы не броситься к ней с объятиями, которые могли бы показаться слишком навязчивыми, отпугивающими.

Вместо этого, повинуясь внезапному порыву, я тихо подошел, осторожно взял её за руку, словно боялся, что она, подобно призрачному видению, растворится в воздухе. Легкое, почти невесомое прикосновение её пальчиков словно зарядило меня неведомой энергией, какой я не ощущал уже давно. Это было сродни глотоку свежего, животворящего воздуха, вдохнувшему в меня новую жизнь. И в тот миг смысл всего, что я делал, всей моей суетной деятельности, вдруг стал предельно ясен, кристально чист.

И с этим чувством, будто неся в себе новообретенный оберег, я вошел в отделение патологии новорождённых. В голове звучали лишь позитивные, жизнеутверждающие мысли, мне казалось, что ничто, абсолютно ничто не сможет омрачить этот драгоценный момент, нарушить его целостность.

Но стоило мне лишь увидеть нашу крошку, укрытую под прозрачным куполом инкубатора, как всё внутри перевернулось, обернувшись мучительной болью.

Маленькое, хрупкое тельце… Её ручки были настолько крошечными, что мне казалось, они могли бы легко уместиться на моём пальце, словно игрушечные. Она лежала совершенно неподвижно, погруженная в сон, а я не мог оторвать от неё глаз, завороженный её беззащитностью. Горечь, обжигающее разочарование в самом себе накрыли меня с головой, подобно внезапно обрушившейся волне. Весь тот оптимизм, с которым я вошел в отделение, рухнул в одночасье, оставив после себя лишь едкую, всепоглощающую боль.

Этот маленький человечек должен был, по всем законам бытия, находиться в животе у своей мамы, уютно свернувшись калачиком. Должен был ежесекундно чувствовать её тепло, её бесконечную заботу. Должен был находиться в полной безопасности, огражденный от всех невзгод.

А вместо этого она лежит здесь, подключённая к аппаратам, зависимая от лекарств и приборов, вместо любви и покоя, коих так жаждет каждая новорожденная душа. И я не мог винить никого, кроме себя самого. Всё это случилось из-за меня. Мои ошибки, мои слабости, словно цепь роковых событий, привели нас сюда, в это скорбное место.

Эти мысли, подобно разъедающей кислоте, съедали меня изнутри, не оставляя ни минуты покоя, но я, стиснув зубы, не подавал виду. Я отчетливо понимал, что сейчас моя главная задача — заботиться о них, быть рядом, оберегая их покой.

Они — моя семья, мой смысл, моя жизнь, обретенная вновь. И, несмотря на всю боль и всепоглощающую вину, я твердо знал: я сделаю абсолютно всё, что в моих силах, чтобы они были счастливы. Всё, что только подвластно человеку.

— Я знаю, что это ваша дочь, — тихо произнесла доктор, которая настойчиво попросила проводить меня именно в это отделение. Её голос был необыкновенно спокойным, но тёплым, в нём звучало глубокое, пронизывающее понимание. — Мне сообщили. И знаете, что я вам скажу? Она настоящий боец. Ваша девочка цепляется за жизнь, словно уже знает, что не зря пришла в этот мир.

Я почувствовал, как в горле встал удушающий ком. Эти слова, подобно стрелам, пронзили меня насквозь, одновременно наполняя гордостью за мою крошку и вызывая мучительную, всепоглощающую вину за всё немыслимое, что ей пришлось пережить, едва появившись на свет.

— Да, не зря... — прошептал я в ответ, не отрывая взгляда от её крошечного личика, едва различимого под прозрачным куполом инкубатора.

Доктор слегка улыбнулась, но её лицо тут же стало серьёзным, собранным.

Она говорила тихо, почти шёпотом, словно опасаясь нарушить хрупкий покой, царивший в боксе, и не отвлекать остальных коллег, увлечённо обсуждавших новейшее оборудование в другом конце просторного помещения.

— В сестринской моего отделения нет нормальной кухни. Девочки вынуждены бегать обедать в соседнее, — продолжила она, бросив мимолётный взгляд на группу коллег, что-то оживлённо жестикулировавших. — И знаете, что я сделаю? Обеспечу вам пропуск на территорию как меценату. Лично проконтролирую.

Я оторвал взгляд от дочери и посмотрел на неё. Женщина была строгой, с жёсткими, волевыми чертами лица, но в её глазах читалась искренняя, неподдельная забота о своих подопечных. Она явно была докой в своём деле, да и за коллектив радела, как за родных, ощущая их частью себя.

— У девочки отличные прогнозы, — гордо добавила она, слегка выпрямившись, словно демонстрируя свою непоколебимую уверенность. — А у меня лучшие специалисты. После выписки наблюдаться будете у нас, и мы поставим вашу красавицу на ноги в три счёта. Мы и так это сделаем — взяток не берём, — добавила она с лёгкой, едва заметной усмешкой, словно предвосхищая мои мысли, — но вот на территорию вам хода не будет. Лично мне ничего не нужно, а вот мои подчинённые нуждаются в небольшом комфорте…

Я молча кивнул, осознавая, что передо мной не просто просьба, а скорее изящно упакованный ультиматум. Эта женщина, несомненно, обладала редким даром добиваться своего, и я, признаюсь, испытывал к ней искреннее уважение за эту искусность.

— Завтра пригоню рабочих, они всё решат, — коротко ответил я, протягивая руку. Она пожала её, твёрдо, по-деловому, словно скрепляя негласный, но оттого не менее прочный контракт. — А вы подумайте, что ещё нужно вашему отделению. За дочь и жену — всё для вас сделаю.

Она усмехнулась, на мгновение слегка расслабившись, но тут же её лицо вновь приняло сосредоточенное выражение.

— Оглянитесь. У нас передовое оборудование, всё лучшее для пациентов. А вот для персонала… Условия не очень комфортные. Но я своих подчинённых нежно люблю. И мне важно, чтобы они работали в удобстве и с хорошим настроением.

Я кивнул ещё раз, понимая, что разговор исчерпал себя.

— Я вас понял...

Доктор оказалась человеком слова, воплощением надёжности. Каждый день я получал от неё подробные, исчерпывающие отчёты о состоянии дочери. Она обстоятельно объясняла, как продвигается лечение, как девочка реагирует на процедуры, словно рисуя словесные портреты её мельчайших изменений. Это несколько успокаивало, вселяя уверенность, что моя малышка находится в надёжных, профессиональных руках.

Её отделение в скором времени преобразилось, став оазисом комфорта посреди строгих больничных будней. Новая кухня, оснащенная современными индукционными плитами и аэрогрилями, сияющие душевые, безупречные санузлы, высокотехнологичные стиральные и сушильные машины, уютная комната ночного отдыха для сотрудников — всё, о чём они только могли мечтать, я сделал реальностью, материализовав их скромные желания. И, конечно же, главная гордость — кофемашина, лучшая из доступных на рынке, способная творить кофейное волшебство.

Я денег не жалел, осознавая, что эти люди, работая не покладая рук, делают всё возможное, чтобы моя семья была в безопасности, окружённая заботой.

Но несмотря на все эти внешние изменения и мои усилия, сердце не находило покоя, продолжая биться в тревожном ритме.

Эльчонок по-прежнему была холодна и неприступна, словно окутанная невидимой стеной. Её взгляд, который когда-то был полон тепла и нежности, теперь стал осторожным, почти равнодушным, скользящим мимо. Она говорила со мной лишь тогда, когда это было абсолютно необходимо, и каждое произнесённое ею слово звучало формально, отчуждённо, будто между нами воздвиглась незримая, но прочная преграда.

Но она была жива. И здорова. А ещё под надёжным присмотром, в окружении лучших специалистов. Я повторял это себе снова и снова, словно мантру, пытаясь усмирить бушующий внутри шторм тревоги.

Главное — что они в порядке. Всё остальное, все шероховатости и недомолвки, можно будет исправить, перекроить, наладить.

Я таскался к ней через день, подобно неприкаянной тени. Каждый визит оборачивался настоящим испытанием, балансированием на тончайшей грани между всепоглощающим желанием быть рядом, окутать её заботой, и леденящим душу страхом, что она в один момент выгонит меня, запретит даже приближаться.

Если это произойдет, я окончательно чокнусь, потеряю последние остатки рассудка.

Сейчас хотя бы так: приношу ей всё, что она любит, оставляю у дверей палаты — изысканные вкусности, пышные букеты, томики новых книг — и тихо наблюдаю, как она всё это воспринимает. Иногда даже ловлю мимолетные, едва уловимые намёки на благодарность в её взгляде, промелькнувшие словно искорки, но произнести что-то вслух она, конечно, не может, оставаясь запертой в своей отчуждённости.

В один из таких дней я, как обычно, бесшумно подошёл к её палате. Эля не заметила моего присутствия, будучи поглощенной собственными мыслями. Она стояла у окна, наблюдая за толстыми, самоуверенными белками, которые хозяйничали в саду, с наглой бесцеремонностью выхватывая угощения из рук посетителей. Её лицо озаряла лёгкая, почти невесомая, тёплая улыбка. Улыбка, которую я не видел уже так давно, что на секунду просто застыл, не решаясь пошевелиться, боясь спугнуть это редкое мгновение.

Этот момент был таким редким и таким ценным, сокровенным.

Она не знала, что я наблюдаю за ней, но я был готов на всё, пренебрегая собственным покоем, лишь бы чаще видеть это выражение безмятежности на её лице.

Едва вернув себе способность ясно мыслить, я незамедлительно связался с главврачом. Объяснил ему, что хочу построить домик для белок — красивый, вместительный, чтобы этим наглым пушистым грабителям было где резвиться и веселиться, радуя глаз.

Главное условие, непреложное требование: домик должен располагаться строго напротив окон Эли. Пусть любуется, если это хотя бы немного согреет её сердце, принесёт ей хоть крупицу радости в этом больничном заточении.

Главврач оказался человеком ушлым, обладающим тонким чутьём. Он быстро понял, что мне не жалко денег, и вскользь, словно невзначай, упомянул об одной «проблеме». Мол, в лесу неподалёку от больницы есть тропа здоровья, по которой многие мамы гуляют с малышами, наслаждаясь свежим воздухом. Но тропа эта густо окружена деревьями, и как только солнце скрывается за горизонтом, становится совершенно темно, а в смету на этот год освещение не внесли. Посетовал, что это крайне неудобно, особенно для мам с маленькими детьми, вынужденных возвращаться в сумерках.

Я всё понял с полуслова. Сказал, что возьму вопрос на себя, не допуская и тени сомнения в своих возможностях. И вот, не прошло и недели, как тропа уже была оборудована новыми, современными фонарями, источающими мягкий, приветливый свет. Теперь там можно было гулять хоть всю ночь, не опасаясь ни тени, ни спотыкающихся корней.

Домик для белок тоже появился, превзойдя все мои самые смелые представления: целый многоуровневый особняк, увенчанный множеством кормушек, игровых площадок и витиеватых лестниц. Белки, эти пушистые хозяева леса, быстро оценили новинку, с радостным писком перебравшись туда и принялись устраивать свои «шоу» прямо напротив окна Эли, развлекая её своим неугомонным мельтешением.

Мне не потребовалось много времени, чтобы стать чуть ли не самым желанным человеком в этой больнице. Медсёстры улыбались мне шире, чем любому из пациентов, их лица озарялись искренней радостью. Главврач приветствовал за руку, как старого, проверенного друга, в каждом жесте читалось глубокое уважение. Вся администрация, словно сговорившись, без умолку болтала о моих инициативах, восхищаясь моим щедрым и своевременным вкладом.

Только Эля всё ещё была холодна, как лёд, словно неприступная скала, возвышающаяся посреди бурного моря. Её взгляд проходил сквозь меня, как будто я был пустым местом, не существовал вовсе.

Она не проверила, не оценила ни моих стараний, ни самих подарков. Ни домик для белок, ни освещение тропы — всё это осталось для неё невидимым, не имеющим никакого значения. Это было больно, пронзительно больно, но я её понимал. Она не простила меня. Ещё не простила.

И всё же, ждать, когда лёд начнёт таять сам по себе, у меня больше не было ни сил, ни терпения. Я знал, что она не поверит словам, даже если я буду произносить их тысячу раз, изливая душу. Она должна была услышать всё из первых уст, без искажений и утаек. И я сделал то, чего, наверное, раньше никогда бы не позволил себе, переступив через собственные принципы.

Я позвонил при ней Ритке…