Измена. Отпусти меня (СИ)

11

Эльвира

— Давай, давай... — голос акушерки резал слух и в то же время был единственным, за что можно было уцепиться в этом вязком аду. — Умничка, Элечка. Молодец. Отдыхаем.

Я обессиленно откинулась на спинку кресла. Вокруг меня нарастала суматоха. Боль смешивалась со страхом, и звук моего прерывистого дыхания наполнил комнату. Каждая схватка была подобна битве, в которой я, кажется, проигрывала.

До боли сжимала ладонь Стаса, не стесняясь в выражениях, высказывая ему всё, что думаю.

Муж молчал. Может, и правильно. В такие моменты слова были бесполезны. Я даже не видела его лица — глаза застилали слёзы и пот. Всё вокруг плыло, сжималось, расширялось, ломалось. Всё, кроме боли. Она была единственной неизменной.

— Еще раз потужимся, — акушерка склонилась ко мне. Тон у неё был теперь уже без подбадривания — чистая, жесткая необходимость.

— Не могу, — прохрипела, едва шевеля пересохшими губами.

— Надо, Эля, — сурово приказала мне она. И я подчинилась. Практически на грани сознания.

Родзал был наполнен стерильным запахом больницы. Яркий свет над головой, казалось, пронзал мои веки насквозь, мешая сосредоточиться. Медицинская бригада действовала профессионально и слажено, их приглушенные голоса сливались в какую-то какофонию звуков. Горло моё саднило от частого дыхания, отчего во рту появился горький привкус.

Последние усилия, и малышка появилась на свет. Только... Почему так тихо? Страх прокатился по телу удушливой волной, когда мою девочку бесшумно унесли прочь. Отсутствие этого первого крика, сковало сердце ужасом.

— Почему она молчит?! — испуганно спросила у доктора, задыхаясь от эмоций. — Почему не закричала?

— Эля, — постарался успокоить меня Стас, целуя в висок, — Она очень маленькая, ей нужно помочь. Всё хорошо, родная...

— Не трогай меня! — я вырвалась из его объятий, с ненавистью, которую не могла сдержать. — Где моя девочка? Это из-за тебя, Потапов... Это ты! Ты виноват! Из-за тебя! Из-за всего, что ты сделал! — кричала как сумасшедшая.

В моей голове проносились вопросы, на которые не было ответа. Почему это произошло? Что я сделала не так? Эти невысказанные страхи грызли меня, разжигая яростную решимость увидеть свою девочку, взять ее на руки, поцеловать и шептать обещания любви и защиты.

— Эля, спокойно, — рядом возникла Елизавета Петровна и поставила какой-то укол. — Посмотри на меня, — попросила она, наклоняясь. Голос мягкий, спокойный, врачебно-устойчивый.

Её лицо плыло перед глазами сквозь пелену слёз, и я моргала, как будто пыталась нащупать в этой расплывчатой фигуре опору.

— Здесь лучшие в городе врачи, твоя девочка в безопасности, — продолжала она, кладя ладонь мне на плечо. — Она у тебя совсем крохотная. Полтора килограмма и тридцать девять сантиметров.

— Она… в порядке? — выдохнула, облизывая пересохшие губы. Слова давались с трудом. Я понимала, что мой голос дрожит, что я, возможно, выгляжу истерично. Но остановиться не могла. Всё внутри кричало.

И вдруг… он вошёл.

Мужчина в медицинской форме, сосредоточенный, аккуратный, как тень, катил перед собой прозрачный инкубатор. Я замерла. Крошечное тело моей девочки было окутано клубком проводов и трубок. Разрыдалась от счастья, смотря на свою малышку. Грудь нашей со Стасом дочери поднималась и опускалась в неглубоких вздохах, свидетельствуя о том, что с ней все в порядке.

— Слава богу, — прошептала, позволяя себе на мгновение закрыть глаза. И чувствуя непомерную усталость оттого, что мне, видимо, вкололи какое-то успокоительное. Веки тяжелели, и я стала медленно проваливаться в сон, не в силах бороться с этим затяжным, липким покоем.

— Всё хорошо, малыш, — сквозь пелену забвения слышался голос Потапов. Он гладил мои волосы, бережно, как будто я могла рассыпаться от одного лишнего движения. — Она у нас красавица...

Пробуждение было вязким, как патока, и болезненно долгим — словно сон вцепился в меня когтями и не желал отпускать обратно в реальность. Я то выныривала из дремоты, цепляясь за обрывки настоящего, то вновь погружалась в мутную тишину полусновидений. Лишь с третьей попытки, преодолев сопротивление тела, открыла глаза.

Комната медленно проступала сквозь расфокусированный взгляд. Сквозь тонкие, полупрозрачные шторы струился мягкий утренний свет, ласково обволакивая палату. Пастельные стены, ровный ритм капельницы, шорох вентиляции — всё казалось тихим, стерильным и... чужим. В воздухе витал еле заметный запах антисептика, острый и обжигающе чистый.

В теле была ужасная слабость, а всё, что ниже пояса неприятно ныло и потягивало. Поерзав на больничной кровати, повернула голову в сторону выхода и увидела свою маму на кожаном диване. Она лежала на нем и мирно спала. Ее присутствие ободряло и напоминало о том, что я не одинока в это трудное время.

И все же, несмотря на приятную обстановку, на душе было тяжело от терзавших меня чувства вины и отчаяния. Никак не могла избавиться от них. Они грызли мою совесть, противно нашептывая, что это мы со Стасом виноваты в преждевременном появлении на свет нашей дочери.

Боль от предательства никуда не отступила, напротив, она усилилась, еще больше усугубляя мое горе. Слезы навернулись на глазах, стоило только вспомнить свою маленькую дочь в инкубаторе, ее крошечную фигурку, обвитую этими трубками...

— Доченька? — мамин голос прозвучал сдержанно, но дрожь выдала её тревогу. Она уже не спала. Глаза её были влажными, как и мои.

— Ты здесь ночевала? — спросила первое, что пришло в голову, не в силах говорить о моей малышке.

— Да, — кивнула она, с трудом выпрямляясь на узком диване и поправляя волосы. — Как только вы уехали, я вызвала такси и поехала к вам домой, нужно было взять документы и вещи. Стас дал мне ключи... Он сам попросил остаться с тобой. Сказал, ты вряд ли захочешь видеть его... — сумбурно рассказывала мама.

— Или у него просто были другие планы на утро, — горько хмыкнула, вспоминая о его договоренности с Ритой.

Мама растерянно вздохнула.

— Я этого не знаю, — призналась она, опустив глаза. — Но, Элечка... что ты собираешься делать дальше?

Я отвернулась к окну. Солнце мягко касалось подоконника, но мне оно казалось холодным, как лёд.

— Развестись, — выговорила чётко, будто уже произносила этот приговор десятки раз в уме. — Я не смогу жить с человеком, которому не верю. Он лгал. Спокойно, нагло, глядя мне в глаза. Кто знает, может и не в первый раз. И наша дочь... — голос предательски дрогнул, — я никогда не прощу ему этот день. Никогда.

Сказав это, закусила губу, вновь вспоминая доченьку. Ее слабое, крошечное тело в инкубаторе… И моё решение стало необратимым.

— Элечка, — мягко проговорила мама, — Может не стоит горячиться?

— Что? — поразилась ее словам, поворачиваясь и внимательно рассматривая. Может я ослышалась?

— Ну, посуди сама, — примирительно проговорила мама. Шагнув ближе, она опустилась на край кровати, заглядывая мне в глаза, как будто делилась мудростью. — Да, оступился. Да, виноват. Но ведь Ритка — дрянь последняя, я тебе с самого начала это твержу, а ты всё уши развешивала. Она сама на него вцепилась, как пиявка. Это же видно невооружённым глазом. Стас мне всё честно рассказал.

Я едва не рассмеялась — громко, нервно, с надрывом. Рассказал! Честно! Да где же эта честность была раньше?

— Мама, — попыталась перебить, но она продолжала, не замечая моих реакций.

— И потом… Доченька, ты вообще представляешь, сколько денег сейчас потребуется, чтобы вытянуть твою малышку? Лекарства, уход, оборудование… Ты одна просто не вывезешь. А тут — муж рядом. Любящий. Испуганный до смерти. Он сейчас как на иголках. Я видела, как он смотрел на тебя. Разве это не о многом говорит?

— Он изменил мне, — отчеканила я, напоминая ей. Слово прозвучало, как плевок. Как приговор, который мама будто не слышала.

— Один раз, — кивнула непробиваемо мама.

— А ребенок от другой? — мне становилось смешно, очень медленно подкатывала самая настоящая истерика.

— Он еще даже не родился, — вновь отбила мой довод она, — Ну, в конце концов, кинет ей подачку, она и заткнется.

— То есть терпеть ради денег? — уточнила я у неё с натянутой усмешкой, сжимая простыню пальцами.

Мама резко скривила губы, будто я оскорбила её лично.

— Не нужно утрировать, — с нажимом произнесла она. — Стас в тебе души не чает. Я же не говорю жить с тираном и деспотом. Да он так переживает, что больше никогда налево не посмотрит, — записалась родная женщина в ярые адвокаты к моему мужу. — Опять же... Ты не забыла, что при разводе не сможешь претендовать ни на что, кроме машины? Только она подарена тебе, остальное всё имущество, включая бизнес, записаны на его маму и друга. И?

— Я всё это помню, — произнесла ледяным тоном. — Только ты сама ведь папе его измену не простила. А теперь мне читаешь лекции про всепрощение. Не находишь странным?

Мама дернулась, будто я плеснула в неё холодной водой.

— Дура была, — неожиданно резко взорвалась она. — Уж как он обратно просился, сколько каялся! А я гордость свою включила. И? Много она мне дала? Папка твой от инфаркта молодым умер, вон как переживал, зато я гордая мать-одиночка, тащила всю жизнь на себе.

Она выдохлась и села, резко опустившись на стул, будто подкосилась.

— Я не хочу, чтобы ты жила так, как я, — добавила, тише, глядя мимо меня, — Не хочу, чтобы тащила всё на себе. Чтобы потом жалела, что не удержала… не простила…

Комната будто сжалась. Воздух стал липким, тяжёлым. Где-то под грудиной копилась боль, разрасталась медленно, но настойчиво. Она не понимала. Или не хотела понимать. Для неё измена — ошибка, а не предательство. Для неё всё измерялось выживанием. Для меня — любовью.

— Время всё лечит, Эля, — тихо выдохнула она, словно считывая мои мысли. — И это забудется. Не будь дурой, дочка... Не лишай свою девочку отца, как сделала это я.