Измена. Отпусти меня (СИ)

6

— Охренеть ты, конечно, чокнутая, Ритка, — хохотнул он с тем самым лёгким презрением, которое почему-то щекотало мне гордость, заставляя внутренне сжаться.

Развернулся, пошёл к выходу, не озаботившись даже скрыть веселье в голосе, звенящее в воздухе, словно колокольчики на ветру.

А я так и осталась сидеть на корточках, с этим идиотским полотенцем в руках, ощущая, как пульс стучит в висках оглушающим набатом, а щеки горят от злой смеси унижения и обжигающей злости на саму себя, за свою беспомощность.

— Ничего… — прошептала себе под нос с ядовитой усмешкой, словно предвкушая нечто. — Подождём, пока он дойдёт до дна бутылки.

Расслабленно устроившись за столом, я позволила себе лениво наблюдать за разгорячённой компанией друзей Стаса, чьи голоса и смех наполняли пространство.

Преобладали в основном мужчины. Некоторые были холосты, словно одинокие волки, другие, вероятно, сбежали от своих пассий на один вечер «в люди», ища временного забвения, но все они казались мне одинаково скучными, словно давно прочитанные книги. Я искала не новых впечатлений — я целенаправленно держалась за тот экземпляр, что изучала месяцами, вдоль и поперёк. К чему кот в мешке, когда знаешь каждую повадку хищника, его движения и помыслы?

Звон стаканов, гул разномастных разговоров и периодические взрывы смеха постепенно начинали утомлять, словно однообразная музыка. А Эля всё не появлялась. И я, не стесняясь уже в мыслях, надеялась, что она так и останется под пледом — в спальне, в безопасности, в благословенном неведении, защищённая от суровой правды.

Там ей и место.

Жаль только, что Стас, со своим показным поведением, лишь раздражал. Он бесил этой своей псевдозаботливостью — каждые полчаса поднимался проверить, как там его «любимая», словно пытаясь соответствовать выдуманному образу. Прямо святой, с нимбом над головой, словно забывал, что внизу есть я — гораздо более интересная альтернатива его порядочной скуке.

Я медленно провела пальцами по холодному стеклу бокала, ощущая, как оно отзывается ледяной гладкостью, словно отражая моё внутреннее состояние. Мимолётно, но с расчётом бросила взгляд на Стаса. Он что-то оживлённо рассказывал друзьям, лицо светилось азартом, а в голосе звенело неприкрытое удовольствие. Мельком скользнул по мне взглядом — равнодушно, как по стене, не задерживаясь ни на мгновение. И вновь растворился в шумной компании, расхохотавшись в кульминации рассказа, полностью поглощённый собственным миром.

Чем дольше я сидела среди этого весёлого хаоса, тем сильнее сжималось внутри что-то похожее на панику. Как комок — колючий, мешающий дышать, он сдавливал грудь, угрожая лишить воздуха. Неужели всё зря? Неужели не клюнет, не поддастся?

За окном давно опустилась ночь, укрыв улицы бархатной тьмой, и дом понемногу пустел, освобождаясь от голосов, шагов и дежурных тостов. Гости один за другим, словно тени, расплывались в темноте, увозя с собой шум, смех и шлейф парфюма, оставляя после себя лишь тишину. В итоге остались лишь мы втроём: именинник, его друг Ромка и я.

Роман был типичный представитель своей породы — высокий, жилистый, с лицом, будто выточенным из усталости. Бледный, молчаливый, словно сфинкс, IT-специалист, с вечным выражением «не трогайте меня», словно невидимым щитом отгораживающийся от мира.

До жути закрытый и неразговорчивый. Ну, со мной, во всяком случае, он был таким.

Со Стасом же у него рот не закрывался, а язык, казалось, обретал невиданную прыть. Да и алкоголя в них было уже очень много, о чем свидетельствовали их раскрасневшиеся лица и расплывчатые жесты. Их оживленный разговор, наполненный громким смехом и обрывками фраз, заполнил комнату, а я слушала, лишь дежурно улыбаясь их шуткам.

Я слушала их с дежурной улыбкой, не столько вслушиваясь, сколько прячась за выражением «мне весело, правда», словно за маской. Свет от неоновой подсветки мягко струился с потолка, делая всё вокруг уютным, почти интимным, обволакивающим.

Я вздохнула, словно сбрасывая невидимый груз, и сделала глоток из бокала, затем, повинуясь внезапному порыву, встала и начала убирать со стола. Мне потребовался почти час, чтобы разобрать остатки вечеринки, словно археолог, раскапывающий артефакты: загрузить в посудомоечную машину гору тарелок, громоздившихся друг на друге, вытереть столешницы, на которых застыли следы пролитых напитков, и расправить скатерть, измятую и испачканную.

Вернувшись в гостиную, я увидела, как Стас и Рома устроились прямо на ковре, у камина, рядом с недопитой бутылкой. Бутылка, кажется, была третьей. Может, четвёртой, кто считал? Они сидели, привалившись друг к другу плечами, как подростки после дискотеки, и разговаривали вполголоса — о чём-то, чего мне не было дано услышать. Не потому что шёпотом, а потому что… не про меня, не для моих ушей.

Я не знала, куда себя деть. Вызвать такси? Спуститься в гостевую комнату и лечь, уткнувшись в подушку, раздираемая всем тем, чего не произошло, всем этим ворохом несбывшихся надежд? Встать и хлопнуть дверью, выражая свой протест? Или просто исчезнуть, раствориться в воздухе, словно дым?

Пока я терялась в мыслях, словно в лабиринте, Стас вдруг поднялся и, пошатываясь, как маятник, подошёл ко мне. Сел на ближайший стул, полубоком, смахнув с лица прядь волос, что упала на глаза.

— Спасибо тебе, Ритка, — выдохнул он, с ленивой улыбкой, в которой угадывался алкоголь, усталость и нечто ещё… смазанное, не поддающееся чёткому определению. — Элька моя сегодня совсем вымоталась, бедненькая. Видела, какой стол она накрыла? Столько всего, словно для целого войска.

Он говорил это, смотря куда-то мимо меня, в невидимую точку, и в его голосе сквозили нотки искренней гордости — почти нежности, которой, казалось, я не заслуживала.

Я кивнула. Механически. Напрягая челюсть до боли, сдерживая рвущиеся наружу слова.

— Она у меня… — продолжил он с блаженной улыбкой, словно погруженный в сладкий сон, — такая… охренительная. Люблю её, как…

— Знаешь, пожалуй, я пойду, — выдохнула я, чувствуя, как терпение трещит по швам, готовое рассыпаться в любой момент. Больше не могла слушать эти пьяные оды в адрес его блеклой, словно моль, пухлой из-за положения женушки, словно он воспевал не живую женщину, а реликвию из семейного архива, пыльную и давно забытую. Решение назрело само — мне пора домой, прочь отсюда.

— А чего так? — удивился Стас, по-прежнему расслабленно облокачиваясь на спинку стула, словно не понимая моего порыва. — Дом большой, мест всем хватит. Оставайся. Или что? Вещи не взяла с собой? Да брось, у Эльки вещей много, она тебе своё даст, — он даже улыбнулся, добродушно, почти по-товарищески, предлагая помощь. Как будто предлагал мне плед и чай, а не ночёвку под крышей жены, которую я хотела бы стереть с лица земли, обратить в ничто.

— Мне не нужны вещи, — произнесла я тихо, наклоняясь вперёд, приближаясь к нему настолько, чтобы почувствовать его дыхание, горячее и пьянящее. Подождала, пока он сам склонился в ответ, улавливая интригу, словно тень намёка — и только тогда, шепотом, прямо в ухо, словно тайну, обронила: — Я не ношу белье.

— Чего? — нахмурился он, моргнув, и попытался сфокусироваться на моём лице, словно пытаясь разглядеть скрытый смысл. Взгляд был мутным, утомлённым алкоголем. Он явно не улавливал сути моей фразы, её истинного значения.

— Потапов, — усмехнулась я, откидываясь на спинку стула и немного раздвигая ноги, давая ему хороший обзор, словно выставляя себя напоказ, — я без белья.

Опустила взгляд вниз — медленно, выразительно, приковывая его внимание.

И он, как по команде, непроизвольно проследил за моим движением глазами. Взгляд скользнул, задержался, словно пойманный в ловушку.