Измена: Заполярный Тиран

Глава 9 Болезнь

Сознание возвращалось неохотно, продираясь сквозь вязкую, тяжелую пелену боли. Каждый мускул ныл тупой, изматывающей мукой, спину все еще жгло огнем там, где ремень Родиона оставил свои безжалостные отметины. Я лежала на знакомой, необъятной кровати, но сама спальня казалась чужой, враждебной. Слишком тихой. Воздух был спертым, неподвижным, несмотря на работающее отопление, от которого исходило ровное, безжизненное тепло.

Я попыталась сесть, но тело отозвалось такой резкой вспышкой боли в ребрах, что я снова откинулась на подушки, задыхаясь. Глаза медленно привыкли к полумраку комнаты, освещенной лишь тусклым светом, пробивающимся сквозь плотные шторы, хотя я знала, что за ними — все та же бесконечная полярная ночь или, в лучшем случае, серые, безрадостные сумерки.

Дверь. Она была закрыта. Я знала это, даже не проверяя. Но инстинкт загнанного зверя заставил меня сползти с кровати, превозмогая боль, и доковылять до нее. Ручка не поддалась. Заперто снаружи. Конечно. Я прислонилась лбом к холодному дереву, чувствуя, как остатки надежды испаряются, оставляя лишь ледяную пустоту. Потом подошла к окну. Тяжелые рамы были плотно пригнаны, а снаружи, на раме, я заметила свежие следы — похоже, ее дополнительно укрепили, лишая меня даже призрачного шанса на повторение побега. Позолоченная клетка превратилась в настоящую тюрьму.

— Проснулись? — ровный, бесцветный голос раздался из кресла в углу, которое до этого тонуло в тени.

Я вздрогнула и резко обернулась. Лидия. Моя новая «помощница», мой тюремщик. Она сидела совершенно неподвижно, сложив руки на коленях, ее жесткое, непроницаемое лицо было обращено ко мне. Глаза-буравчики следили за каждым моим движением, бесстрастно, как объектив камеры наблюдения. Ее молчаливое присутствие было почти таким же невыносимым, как и физическая боль. Она была здесь все время, пока я спала или была без сознания. Наблюдала. Ждала.

— Воды? — спросила она тем же монотонным голосом, указывая на графин и стакан на прикроватной тумбочке.

Я молча покачала головой и вернулась к кровати, чувствуя слабость и подступающую тошноту. Легла, отвернувшись к стене, закрыла глаза, пытаясь спрятаться от ее взгляда, от реальности, которая обрушилась на меня всей своей тяжестью. Провал. Полный, сокрушительный.

Тихон… что с ним? Эта мысль огненным клеймом отпечаталась в мозгу. Где он? Жив ли? Ярость Родиона была слишком велика, чтобы он оставил спасателя в покое. Чувство вины перед Тихоном смешивалось с собственным отчаянием и бессилием.

Мой взгляд бесцельно блуждал по комнате, пока не зацепился за предмет на прикроватной тумбочке, которого раньше здесь не было, или на который я просто не обращала внимания в последние дни.

Небольшая фотография в тяжелой серебряной рамке. Мы с Родионом. Снимок был сделан в первый год нашей жизни здесь, в Полярных Зорях. Мы стояли на фоне еще не достроенного административного здания «СевМинералс», символа его будущей империи. Он был моложе, конечно, но уже с той хищной энергией во взгляде, которая позже переродится в неприкрытую тиранию.

Он обнимал меня за плечи, широко улыбался — та самая харизматичная, обаятельная улыбка, которая когда-то заставила меня, неопытную провинциальную девушку, потерять голову. Я на том фото тоже улыбалась — доверчиво, немного испуганно, но с явной надеждой в глазах.

Память услужливо подбросила картинку из прошлого, такую яркую и теплую на фоне сегодняшнего ледяного ужаса.

Короткое полярное лето, редкий выходной. Мы выбрались за город, на берег озера, зажатого между невысоких, покрытых мхом и карликовой березкой сопок. Солнце, такое непривычное здесь, светило по-настоящему, играя бликами на воде.

Родион, еще не обремененный всей полнотой своей власти, казался… человечным.

Он с интересом рассматривал мои первые фотографии местной природы, хвалил композицию, говорил о том, какая здесь невероятная, нетронутая красота, которую нужно сохранить. Рассказывал о своих грандиозных планах — не только о добыче ресурсов, но и о том, как он сделает этот город образцовым, современным, как мы вместе построим здесь будущее.

В тот день он казался сильным, уверенным, почти заботливым. Я поверила ему. Я влюбилась в этот образ — образ покорителя Севера, создателя нового мира.

Горечь подступила к горлу. Когда этот человек исчез? Когда его место занял холодный, жестокий монстр, способный избивать жену ремнем и держать ее взаперти? Или он всегда был таким, просто умело носил маску, а я, ослепленная его харизмой и собственными мечтами, не видела очевидного?

Мысль о том, что я сама выбрала эту жизнь, сама приехала в эту ледяную клетку, была почти так же мучительна, как и физическая боль. Кто поставил эту фотографию сюда? Он? Чтобы напомнить мне, какой я была дурой? Чтобы поиздеваться над моими разбитыми иллюзиями?

Тяжелые раздумья были прерваны стуком в дверь. Лидия поднялась, повернула ключ, впуская посетителя.

На пороге стояла незнакомая мне женщина лет пятидесяти, строгая, подтянутая, с аккуратной прической и холодными, изучающими глазами за стеклами очков в тонкой металлической оправе. Она была одета в безупречный брючный костюм, в руках держала папку.

— Феврония Игоревна? — ее голос был ровным, профессионально-вежливым, но без тени сочувствия. — Меня зовут Алина Захаровна Бельская. Я клинический психолог. Родион Кириллович попросил меня проконсультировать вас, он очень обеспокоен вашим состоянием.

Я молча смотрела на нее, чувствуя, как новый виток страха ледяной змеей обвивает сердце. Вот оно. Началось. Родион готовит почву. «Лучший специалист» прибыл, чтобы подтвердить диагноз.

— Прошу вас, присядьте, — Алина Захаровна указала на стул, который Лидия бесшумно придвинула к моей кровати. Сама Лидия осталась стоять у стены, безмолвным свидетелем. — Как вы себя чувствуете сегодня?

— Как… как будто меня избили, — тихо ответила я, голос дрогнул.

Психолог сделала едва заметную пометку в своей папке.

— Родион Кириллович упоминал, что вы, к сожалению, получили травмы во время вашего… необдуманного ухода из дома в метель. Ушибы, возможно, легкое сотрясение. Это может вызывать спутанность сознания, дезориентацию. Скажите, Феврония Игоревна, вы помните, что побудило вас покинуть безопасный дом в такую опасную погоду? Вас преследовали какие-то навязчивые мысли, страхи?

Ее вопросы были как уколы иглой — точно выверенные, направленные на то, чтобы выставить меня сумасшедшей.

— Я… я не могла тут больше оставаться, — прошептала я. — Мне нужно было уйти. Сбежать.

— Сбежать? От кого или от чего, Феврония Игоревна? От любящего, заботливого мужа? От комфорта и безопасности? — в ее голосе прозвучала легкая ирония. — Иногда наш разум играет с нами злые шутки, особенно в условиях стресса и изоляции. Некоторые люди начинают видеть угрозу там, где ее нет. Возможно, вы чувствовали себя… преследуемой?

— Меня действительно преследовали! Его люди! — я попыталась приподняться, но слабость и боль снова прижали меня к подушкам.

— Ммм-хмм, — Алина Захаровна снова что-то записала. — А эти… идеи о неких опасных веществах, которые вы якобы видели… Вы можете описать их подробнее? Как они выглядели? Вы уверены, что это не было игрой воображения, возможно, спровоцированной усталостью или… тревогой?

Она говорила спокойно, даже ласково, но ее слова были ядом, медленно отравляющим мою реальность, выставляющим мои знания, мой страх — бредом сумасшедшей. Я пыталась возражать, говорить о ржавых бочках со знаком опасности, о папке в кабинете Родиона, но голос меня не слушался, слова путались, а холодные глаза психолога смотрели на меня без тени доверия, лишь с профессиональным интересом к «симптомам».

Она задавала вопросы о моих отношениях с Родионом, о моих чувствах, о моих «фантазиях», и каждый мой ответ, искаженный болью, страхом и бессилием, лишь укреплял ее в заранее готовом диагнозе. Лидия, стоявшая у стены, иногда кивала в ответ на какой-нибудь особенно острый вопрос психолога, молчаливо подтверждая мою «неадекватность».

Сеанс пытки — иначе я не могла назвать этот разговор — длился, казалось, вечность. Наконец, Алина Захаровна закрыла папку.

— Спасибо, Феврония Игоревна. На сегодня, думаю, достаточно. Вам нужен отдых. И, возможно, медикаментозная поддержка, чтобы справиться с тревогой и навязчивыми состояниями. Я обсужу это с Родионом Кирилловичем и лечащим врачом. Нам потребуется дальнейшее наблюдение, конечно.

Она поднялась, коротко кивнула мне и вышла, сопровождаемая Лидией, которая снова заперла дверь снаружи. Я осталась одна в звенящей тишине, чувствуя себя раздавленной, опустошенной, лишенной даже права на собственную правду. Они не просто заперли меня в комнате. Они пытались запереть меня в диагнозе, в безумии, созданном ими же. И я не знала, хватит ли у меня сил сопротивляться.