Измена: Заполярный Тиран

Глава 14 Исчезновение

Тишина.

Оглушительная, полная неизвестности.

Лидия и двое охранников рванулись к лестнице, их фонари резали полумрак коридора нервными лучами. Я последовала за ними, чувствуя, как сердце колотится о ребра, словно пойманная птица. Родион спускался последним, его тяжелые шаги отдавались эхом от сырых стен, каждый шаг — удар молота, отбивающий ритм его бешенства.

Подвал встретил нас могильным холодом и резким, неприятным запахом — смесью плесени, сырости и чего-то горелого, химического.

Луч фонаря выхватил искореженную решетчатую дверь, вырванную из креплений с кусками бетона. За ней, на грязном полу, ничком, в неестественной позе, лежал Платон.

Его рука была отброшена в сторону, касаясь обрывка провода, свисавшего с потолка, его конец почернел и оплавился. Возле поврежденного замка блеснул крошечный металлический осколок — мой отчаянный «подарок».

Он пытался. В хаосе бури, в перебоях со светом, он попытался вскрыть замок, использовать шанс, который я ему дала. И электричество, ожившее в непредсказуемый момент, стало его палачом.

Родион замер на пороге, его лицо окаменело. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на удивление, быстро сменившееся ледяным бешенством от дерзости побега. Но тут же верх взял холодный расчет — мертвый заложник бесполезен, а изувеченный — обуза.

— Идиот, — прошипел он, сплевывая слово, как яд. Ярость искала выхода, он пнул искореженную решетку ногой, но тут же взял себя в руки. — Наверх его! В гостевую! Живо!

Охранники неуклюже подняли обмякшее тело Платона. Он был легок, как перышко.

Родион рванулся в холл, к аппарату спецсвязи, потом схватил рацию. Тишина. Лишь ровное шипение статики — издевательский ответ на его команды.

Буря смеялась ему в лицо, отрезая его от его империи, от его власти. Он был заперт здесь, в этой промерзшей ловушке, вместе со мной, с умирающим заложником и горсткой нервных охранников. Осознание этого, казалось, ударило его больнее, чем сама попытка побега Платона.

Платона уложили на широкую кровать в одной из стерильно-чистых, безликих гостевых комнат. Он едва подавал признаки жизни. Дыхание было едва уловимым, кожа приобрела жуткий, серовато-восковой оттенок. На руке, там, где его ударило током, расползалось уродливое темное пятно ожога.

Родион не находил себе места. Он метался по комнате, как бык, выкрикивая бессвязные приказы. Проверить генератор! Сколько осталось топлива⁈ Пересчитать консервы! Усилить охрану по периметру!

Кого охранять? От кого? От бури? Его ярость была иррациональной, порожденной бессилием перед стихией, перед потерей контроля.

Внезапно он замер посреди комнаты, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Принял решение.

Лицо его снова стало непроницаемой маской, скрывающей бурю, бушевавшую внутри.

— Глаз с нее не спускать, — приказал он Лидии, даже не взглянув в мою сторону. Голос его был ровным, лишенным эмоций. — Если этот очнется, — пренебрежительный кивок в сторону кровати, — доложить немедленно. Дом держать под замком. Все выходы заблокировать.

Он не стал объяснять свои мотивы. Просто прошел в холл, молча натянул тяжелую парку, проверил одним отработанным движением затвор охотничьего карабина, висевшего на стене, и шагнул за дверь.

Прямо в ревущий мрак, в стену летящего снега. Он ушел. Растворился в ледяном аду. Искать Тихона? Проверить свои объекты? Или просто сбежал от удушья запертого дома, от собственного бессилия? Никто не знал. Тяжелая входная дверь захлопнулась с гулким стуком, который показался мне почти похоронным.

Два дня превратились в бесконечную серую вечность. Буря выла за стенами, не утихая ни на мгновение. Снег плотной пеленой закрыл окна первого этажа, превратив дом в полутемный склеп. Генератор кашлял и чихал, свет то и дело гас, погружая нас в ледяную, вязкую тьму, пока кто-нибудь из охранников, чертыхаясь, не шел его оживлять.

В доме становилось все холоднее, запасы топлива подходили к концу, как и скудная провизия. Вчерашние консервы казались пиром по сравнению с сегодняшними сухарями.

Я почти не отходила от постели Платона. Лидия была рядом, ее молчаливое присутствие давило сильнее, чем завывание ветра.

Он был жив. Вернее, его тело было живо. Оно боролось — его бросало то в жар, то в ледяной озноб, дыхание становилось то едва заметным, то прерывистым, хриплым. Я обтирала его горячий лоб холодной водой, пыталась смочить пересохшие губы.

Вина была моим постоянным спутником, она сидела в груди тяжелым, холодным камнем. Я толкнула его на это. Моя отчаянная попытка дать ему надежду обернулась почти смертным приговором.

Лидия помогала мне — отстраненно, механически. Она умело меняла повязку на ожоге, измеряла пульс, следила за дыханием. Но в ее глазах не было ни капли сочувствия — ни к Платону, ни ко мне. Лишь холодная оценка ситуации и неясные собственные цели.

Напряжение между нами висело в воздухе плотной, наэлектризованной завесой. Мы были двумя самками в одной клетке, одна — пленница, другая — тюремщик, но обе — заложницы обстоятельств и пропавшего хозяина.

Охранники тоже чувствовали перемену. Их стало всего двое — Родион, видимо, отослал остальных на поиски Тихона или на объекты еще до своего ухода. Теперь, без твердой руки хозяина, они нервничали, перешептывались по углам, их взгляды стали настороженными. Дисциплина таяла вместе с запасами топлива.

На исходе второго дня Лидия собрала их в гостиной. Тусклый свет аварийной лампы выхватывал их напряженные лица. Она встала перед ними — прямая, собранная, спокойная.

— Родиона Кирилловича нет двое суток, — ее голос был ровным и четким, перекрывая вой ветра. — Связь с внешним миром отсутствует. Ситуация классифицируется как чрезвычайная. Согласно протоколам безопасности компании «СевМинералс» и моим должностным инструкциям, в отсутствие высшего руководства и связи командование объектом переходит ко мне. Моя задача — обеспечить безопасность этого дома и сохранность… находящихся здесь лиц и имущества до восстановления связи или возвращения Родиона Кирилловича. Все вопросы жизнеобеспечения, распределения оставшихся ресурсов и организации обороны — решаю я. Приказы выполняются немедленно и без обсуждений. Есть вопросы?

Один из охранников — молодой, нервный парень — открыл было рот, но встретился с ледяным взглядом Лидии и тут же захлопнул его.

Второй, постарше, с угрюмым лицом, лишь мрачно кивнул.

Они приняли ее власть. Возможно, от безысходности. Возможно, потому что она была единственной, кто сохранял видимость контроля в этом хаосе. Власть перешла к ней.

Я наблюдала за этой сценой из дверного проема, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Лидия была опасна. Опасна своей непредсказуемостью, своей холодной эффективностью, своей верностью каким-то неведомым мне протоколам.

Я вернулась к Платону. Сидела в кресле рядом с кроватью, кутаясь в плед, прислушиваясь к его дыханию и шуму бури. Казалось, прошла вечность.

Вдруг он судорожно вздохнул. Глубоко, с каким-то дребезжащим звуком. Его ресницы дрогнули. Медленно, очень медленно, веки поднялись. Глаза смотрели прямо перед собой, в сумрак комнаты. Огромные, темные, абсолютно пустые. Он не видел меня. Не видел ничего. Он просто вернулся. Тело выиграло свою битву со смертью. Но вернулся ли разум?

Слезы облегчения и ужаса одновременно обожгли мне глаза. Он жив! Но что дальше? В этот момент дверь тихо открылась, и на пороге появилась Лидия. Она бесшумно подошла к кровати. Наклонилась, профессиональным жестом проверила его пульс на шее, потом внимательно посмотрела в его пустые глаза. Ее лицо не выражало никаких эмоций. Она посмотрела на меня.

— Он очнулся, — констатировала она факт так же ровно, как до этого объявляла о принятии командования. Ни тени удивления, ни капли сочувствия.

Я смогла лишь кивнуть, горло перехватило спазмом.

Лидия постояла еще мгновение, словно принимая какое-то решение, потом так же тихо вышла, оставив меня наедине с человеком, вырванным из небытия, и с воющей за окном бурей.

Я подошла к окну. Ледяные узоры покрывали стекло, но сквозь них виднелась лишь бешено несущаяся белая мгла. Ни зги. Ни звука, кроме рева ветра и скрипа дома, сопротивляющегося его натиску.

Клетка Родиона, его власть, его контроль — все это стало призрачным, неважным перед лицом стихии. Мы оказались в новой тюрьме — без стен, без замков, но еще более страшной.

Тюрьме изо льда, ветра и полярной ночи. И в этой тюрьме был новый, молчаливый, расчетливый страж — Лидия. Запасы подходили к концу. Связи не было. Родион исчез. Платон вернулся, но был ли он прежним? А где-то там, в этой же бело-черной преисподней, боролся за жизнь Тихон. Или уже не боролся?

Будущее скрылось в ревущей тьме. Оно было совершенно непредсказуемым.