Измена: Заполярный Тиран

Глава 5 Решительность

Дни после той ночи в кабинете Родиона слились в один серый, удушливый кошмар. Стены нашего роскошного дома, и без того казавшиеся тюремными, сомкнулись окончательно. Родион не запирал меня на ключ — в этом не было нужды. Он просто отрезал меня от мира, медленно, методично, как хирург, ампутирующий конечность без наркоза.

Мое «нестабильное состояние», как он это назвал с обманчивой заботой, требовало «полного покоя». Никаких больше вылазок в тундру «ради сомнительных снимков». Мой верный Nikon, мой единственный голос, мой щит и оружие, был «убран на хранение», чтобы я, не дай бог, не переутомилась. Даже короткие прогулки по городу теперь были под запретом, за исключением редких выходов «подышать воздухом» под бдительным надзором новой «помощницы по хозяйству».

Ее звали Лидия. Молодая женщина с туго стянутыми в пучок волосами, жестким, непроницаемым лицом и глазами-буравчиками, которые следили за каждым моим шагом. Она появилась на следующий день после того, как Анну Степановну, нашу добрую, тихую экономку, спешно отправили на «большую землю» — якобы к заболевшей родне. Я знала, что это ложь.

Родион избавлялся от последних свидетелей моего существования, от тех, в чьих глазах я еще могла увидеть тень сочувствия. Лидия же была его глазами и ушами, молчаливым цербером у ворот моей клетки.

Атмосфера в доме стала невыносимой. Воздух, казалось, загустел от напряжения и невысказанных угроз. Каждый угол теперь казался враждебным, каждый звук — подозрительным. Я играла роль покорной, сломленной жены, но внутри все сжалось в тугой, ледяной комок. Времени почти не осталось. Я чувствовала это каждой клеткой.

Однажды, проходя мимо приоткрытой двери его кабинета, я услышала обрывок телефонного разговора. Голос Родиона был спокоен и деловит: «…да, консультация лучшего специалиста… необходимо исключить… временная изоляция пойдет ей только на пользу, поймите, для ее же блага…»

Кровь застыла в жилах. Он готовил почву. Если я попытаюсь сбежать или заговорить о том, что видела, о тех бочках, он просто объявит меня сумасшедшей. И все поверят. Кто усомнится в словах всемогущего Родиона Лазарева, чья «неуравновешенная» жена страдает от полярной депрессии и галлюцинаций?

В один из таких дней мне «милостиво» разрешили прогулку. Короткую, по строго определенному маршруту, разумеется, в сопровождении Лидии. Морозный воздух обжигал лицо, но не приносил облегчения. Город казался чужим, враждебным. Людей на улицах было меньше обычного, зато чаще мелькали фигуры в темной униформе охраны «СевМинералс». Они не смотрели на меня, но я чувствовала их взгляды спиной.

Наш путь пролегал мимо небольшого здания спасательной службы. Сердце забилось чаще. Тихон был там, на улице. Он возился с лебедкой на своем снегоходе, спиной к нам. Я знала, что это мой шанс. Единственный.

Несколько дней назад, еще до того, как меня заперли окончательно, во время последней вылазки, я сумела незаметно приблизиться к этому месту. Тихона не было, но я оставила знак. Маленький, плоский, почти черный камень с уникальным белым вкраплением, который я когда-то фотографировала крупным планом у замерзшего водопада. Я знала, что он патрулирует этот район. Знала, что он поймет. Или надеялась на это. Теперь нужно было подтверждение.

Проходя мимо высокого, полузанесенного снегом сугроба у забора станции — именно там я оставила камень, — я как бы случайно споткнулась и уронила перчатку. Она упала прямо у подножия сугроба. Лидия недовольно поджала губы. В этот момент мимо пронеслась машина, кто-то громко посигналил, и моя надзирательница на секунду отвлеклась, повернув голову на звук. Этого мгновения мне хватило. Наклонившись за перчаткой, я быстро, незаметно провела рукой по снегу там, где должен был лежать камень. Пусто. Его там не было. Значит, он нашел. Он понял.

Поднимаясь, я встретилась взглядом с Тихоном. Он обернулся, словно случайно, всего на долю секунды. Лицо непроницаемо, но в его спокойных карих глазах я увидела ответ. Короткий, почти незаметный кивок. Подтверждение. Он готов помогать.

Надежда, хрупкая, как первый ледок на луже, вспыхнула во мне. Но тут же была заглушена новой волной страха. Я нашла записку, всунутую в наш почтовый ящик, среди рабочей корреспондеции мужа.

Неуклюжий почерк на обычном листке из блокнота. «Феврония Игоревна, здравствуйте. Это Платон. Простите за беспокойство, но давно Вас не видно. У Вас все в порядке? Здесь какие-то странные дела происходят, люди нервные… Если что, дайте знать. Может, нужна помощь?»

Бедный, наивный Платон. Он даже не представлял, в какое осиное гнездо сунулся. Но его беспокойство было еще одним сигналом — слухи обо мне уже ползут по городу. Родион затягивает петлю.

Этой же ночью случилось то, на что я так рассчитывала. В нашем районе внезапно погас свет. Плановое отключение, как невозмутимо сообщила Лидия, проверяя фонарик. Я знала — это не плановое. Это Тихон. Мой шанс. Пока Лидия проверяла генератор в подвале, а Родион, к счастью, был на очередном «важном совещании» (наверняка трахал любовницу), я бросилась к своему тайнику за книжной полкой.

Дрожащими пальцами достала старый кнопочный мобильник. Сеть едва теплилась одной полоской, но этого хватило. На экране высветилось одно новое сообщение. Номер не определился. Текст был коротким, всего несколько слов:

«Полярная Звезда видна сегодня. Окно узкое. Южный ветер.»

Я сразу поняла. «Полярная Звезда» — это кодовое название старой, заброшенной геологической базы на южном маршруте, самом опасном, но и самом незаметном. «Окно узкое» — времени мало, метель усиливается, но скоро может стихнуть, действовать нужно прямо сейчас, под ее прикрытием. «Южный ветер» — ориентир, направление, по которому нужно идти, чтобы не сбиться в пурге, и, возможно, намек на то, что он постарается замести мои следы с северной стороны. Сигнал был ясен. Этой ночью. Сейчас.

Заперевшись в своей комнате, я достала рюкзак, собранный и перепроверенный десятки раз за последние дни. Карты, компас, нож, спички в герметичной упаковке, аптечка, сублимированная еда, термос с горячим чаем, который я успела приготовить до отключения света. Теплое белье, запасные носки, спальник, рассчитанный на лютый мороз. И мой Nikon. Он лежал сверху, холодный, тяжелый, знакомый. Мой единственный верный спутник, которого я успела вызволить из кабинета Родиона заблаговременно.

Я быстро оделась — несколько слоев термобелья, флисовая кофта, непромокаемые штаны, легкая, но теплая парка. Натянула шапку, перчатки. Подошла к окну. За стеклом бушевала настоящая стена снега, ветер выл загробным голосом. Идеально.

Я посмотрела на свое отражение в темном стекле. Бледное лицо, огромные, темные от расширенных зрачков глаза. В них плескался страх — липкий, животный. Но под ним горела холодная, яростная решимость. Я больше не жертва. Я борец.

Тихо, почти беззвучно, я открыла тяжелую раму. Ледяной вихрь ворвался в комнату, бросая в лицо колкую снежную крошку, загасив единственную свечу, горевшую на столе. Я закрепила за чугунную батарею веревку — прочную, альпинистскую, которую мне когда-то давно подарил отец, заядлый турист. Перекинула рюкзак за спину, туго затянув лямки. Проверила узел на веревке еще раз.

Глубокий вдох, задержала дыхание. Шаг на подоконник. И еще один — в ревущую, ледяную неизвестность.