Измена: Заполярный Тиран

Глава 19 Проверка (от лица Родиона Лазарева)

Стихия взбесилась. Я шагнул за порог своего дома — моей крепости, моего символа — и меня тут же попытались сожрать.

Ветер выл, как тысяча демонов, швыряя ледяную крошку с такой яростью, что она секла кожу даже сквозь дорогую ткань парки. Тьма была не просто отсутствием света — она была плотной, давящей субстанцией, полной треска статического электричества, которое, казалось, заставляло вибрировать сам воздух. Она пыталась проглотить меня, стереть, доказать, что есть силы, неподвластные Родиону Лазареву.

Какая наивность.

Я стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается холодная, привычная ярость — не бессильное бешенство, которое охватывало меня при виде непокорства Февронии или ускользающего Медведева, а сфокусированная злость на самом факте сопротивления. Сопротивления мне. Я хозяин здесь. Этот город, эта земля, эти люди — все принадлежит мне. И какая-то аномальная вспышка на солнце не изменит этого.

Выйти было не прихотью, не бегством от удушья запертого дома, где воняло страхом и чужим потом. Это был расчет. Холодный, как лед под ногами.

Дом… он подождет. Феврония… она вещь. Дорогая, красивая, временами раздражающе непослушная, но вещь. Я оставил ее там, в этой ледяной ловушке, с умирающим очкариком и этой странной Лидией, которая казалась высеченной из того же промерзшего камня, что и скалы вокруг.

Пусть посидит. Пусть поймет до конца, чего стоит ее свобода, ее глупые попытки бунта. Мысль о ней вызывала смесь досады и собственнической злости. Ее лицо — бледное, с синяками под глазами, которые она так тщательно пыталась замазать, но главное — с этим новым, упрямым блеском в глазах после порки…

Это бесило. Она должна была сломаться, стать прежней, послушной куклой. А она… она смотрела так, будто у нее еще осталась воля. Это нужно было исправить. Окончательно. Потом. Когда разберусь с главным.

А главное было там, впереди, сквозь ревущую тьму.

«Омега». Мое настоящее сердце, моя казна, источник силы, которую не измерить жалкими акциями «СевМинералс» или контролем над этим городишкой.

Бочки с ядом, которые так напугали Февронию? Прикрытие. Неприятная необходимость, отвлекающий маневр. Истинная ценность хранилась глубже, под слоями бетона и стали — контейнеры. Осмий. Иридий. То, что делало меня не просто богатым, а неприкасаемым. То, ради чего стоило терпеть этот адский холод и эту бесконечную ночь. И никакая буря, никакая солнечная вспышка не должны были этому помешать.

Снегоход взревел подо мной, как раненый зверь, но подчинился. «Арктический Волк» — верная машина, мощная, надежная.

Луч фары выхватывал лишь клочья летящего снега, дорогу приходилось угадывать, чувствовать нутром. Ветер бился о ветровое стекло, пытаясь опрокинуть, сбить с курса. Снежные заносы вырастали из тьмы внезапно, как призраки.

Руки замерзли даже в толстых перчатках, но я лишь крепче сжимал руль, чувствуя странный, хищный азарт.

Борьба. Преодоление. Это было то, что я понимал, что любил. Я заставлял эту землю подчиняться себе, я вырывал у нее сокровища, я строил здесь свой мир по своим правилам. И я не позволю ей взять реванш.

Медведев. Мысли о нем вызывали приступ глухой, скрежещущей злости. Как он посмел? Сбежать из-под носа моей лучшей охраны? Выжить в этой буре? Этот спасатель, этот «герой»… он не просто нарушил мои планы, он унизил меня. Он коснулся того, что принадлежит мне. Феврония.

Сама мысль, что этот мужлан мог быть с ней, мог… касаться ее… вызывала волну такого бешенства, что перед глазами на миг потемнело. Он должен был сдохнуть. Замерзнуть где-нибудь в распадке, стать кормом для лис. Но если нет…

Если он еще жив, ползет где-то по этой тундре… О, я найду его. И смерть его будет долгой и показательной. Для всех. Для Февронии — в первую очередь. Чтобы знала, что бывает с теми, кто смеет посягать на мое.

Платон. Жалкий червь. Даже думать о нем было противно. Сломал себе жизнь из-за глупой записки и мимолетного взгляда на чужую жену. Его страдания были мне безразличны, почти забавны. Обуза. Хотя… если Медведев еще жив, этот очкарик может стать неплохой приманкой. Сломанная игрушка, ради которой «герой» может полезть в капкан. Надо будет подумать об этом. Если он выживет, конечно. Если нет — туда ему и дорога.

Путь к «Омеге» казался бесконечным. Каждый метр давался с боем. Но я знал эту землю. Я чувствовал ее. Я вел «Волка» упрямо, напролом, ведомый не картой, а звериным чутьем хозяина.

И вот, наконец, сквозь снежную завесу проступили знакомые, вросшие в склон очертания. Мое логово. Место моей истинной силы.

Ворота открылись мгновенно — мои люди знали этот рев мотора, они ждали. Внутри — другой мир. Тепло, ровный свет мощных генераторов, запах озона от систем вентиляции, лязг металла. Порядок. Контроль. Здесь я был в безопасности. Здесь все подчинялось мне.

Кольцов, мой верный пес, начальник здешней охраны, встретил у входа. Лицо напряженное, но глаза спокойные. Он знал свое место.

— Докладывай, — бросил я, срывая с лица ледяную корку маски. Голос прозвучал хрипло, но твердо.

— Все штатно, Родион Кириллович. Объект не пострадал. Генераторы работают без перебоев, запас топлива на неделю минимум. Все системы безопасности в норме. Контейнеры под тройной охраной, все замки проверены после скачков напряжения. Груз в полной сохранности. Но связи нет, полная блокада.

Хорошо. Это главное. Моя империя цела.

— Медведев? — вопрос вырвался сам собой, как заноза, которую нужно вытащить.

Кольцов развел руками.

— Тишина, Кириллыч. Ни единого сигнала, ни следа. Искали до последнего, пока буря не накрыла окончательно. Может, и правда… того… в тундре остался.

Может. Но я не верил в «может». Я верил в контроль.

— Как только стихнет — поднять всех. Все беспилотники с тепловизорами. Прочесать каждый квадрат. Мне он нужен, Кольцов. Живой или мертвый — мне уже плевать. Но он не должен уйти. И не должен говорить. Никогда. Понял?

— Так точно, Кириллыч. Будет сделано.

— Дом? Что там?

— Связи почти нет, как и везде. Лидия на месте, действует по протоколу. Пару часов назад докладывала о… нештатной ситуации… Белозеров очнулся, жив. Охранник, Вадим, кажется, вышел из-под контроля, пытался напасть на… вашу жену. Его пришлось… устранить. Егор, второй охранник, тоже ликвидирован при попытке сопротивления Лидии. Ситуация там… сложная, но под контролем Лидии. С тех пор не удаётся связаться с объектом.

Я слушал его ровный доклад, и на губах появилась кривая усмешка. Лидия. Холодная, исполнительная машина. Хороший выбор. Устранила проблемы. Жаль Егора, был неплохой цербер, но дисциплина важнее. А Вадим… сам виноват, шавка зарвавшаяся. Посмел поднять руку на мою… Почти не удивился его действиям. Феврония… она провоцирует одним своим существованием. Но это не оправдание. Лидия поступила правильно.

Я прошел к своему небольшому, аскетичному кабинету здесь, в бункере. Ничего лишнего — стол, кресло, сейф, карта на стене. Налил себе коньяку — настоящего, французского, из моих личных запасов.

Обжигающий глоток вернул ощущение порядка, власти, контроля над ситуацией. Здесь, в сердце моей империи, я был неуязвим. Пусть там, снаружи, воет буря, пусть Медведев корчится где-то в снегу, пусть Феврония дрожит от холода и страха в моем доме — все это временно. Все это поправимо. Я восстановлю контроль. Как всегда.

Я уже почти расслабился, предвкушая момент, когда буря стихнет, и я смогу снова дергать за ниточки, когда резкий сигнал внутренней связи заставил вздрогнуть. Голос дозорного с вышки был прерывистым от волнения:

— Кольцов! Кириллыч! Срочно! Движение! Несколько… три… или четыре снегохода! Идут быстро! Со стороны города! Курс — прямо на ваш дом! Фары видно отчетливо!

Я замер. К моему дому? Сейчас? Четыре машины? Это не патруль. Это не заблудившиеся геологи. Это мог быть только он. Медведев. Сукин сын не просто выжил. Он нашел людей. Он нашел оружие. Он идет за ней? Или он идет за мной, думая, что я там? Он играет. Он бросает мне вызов на моей территории.

Кровь ударила в виски. Холодная, расчетливая ярость сменилась обжигающей волной чистого бешенства. Он пожалеет об этом. О, как он пожалеет.

— Кольцов! — рявкнул я в селектор. — Ко мне! Немедленно! Всех поднять! Боевая готовность номер один!