Измена: Заполярный Тиран

Глава 17 Спасение

Ледяной палец страха провел по позвоночнику, когда я смотрела вниз, на темные фигуры у ворот.

Тихон.

Это был он, я знала, я чувствовала это каждой клеточкой, но люди рядом с ним… их оружие, их слаженная, почти военная выправка… они не были похожи на его обычных спасателей.

Кто они? Спасители? Или конвой, приведший его сюда, как Иуду, чтобы открыть ворота преисподней?

Платон рядом со мной тоже замер, его дыхание стало прерывистым. Ужас, который только начал отступать из его глаз, вернулся с новой силой. Он смотрел на меня, и в его взгляде был немой вопрос: «Кто? Что теперь?»

Прежде чем я успела что-либо ответить или предпринять, тишину разорвали звуки снизу. Не громкий шум борьбы, скорее, короткая, яростная возня. Глухой удар, звук чего-то бьющегося — может, стекло, может, мебель. А потом — серия выстрелов. Резких, сухих, не похожих на те два, что оборвали жизнь Вадима и, возможно, Егора. Эти звучали иначе — мощнее, увереннее.

Затем снова тишина. Тяжелая, вязкая, словно сам воздух загустел от пролитой крови и ожидания. Она давила на барабанные перепонки со всей силы.

И в этой оглушительной тишине раздался голос. Его голос. Усиленный его собственной мощью словно мегафоном, он прорезал мрак и шум ветра, долетая до нас, запертых на втором этаже:

— Феврония! Фея! Это я, Тихон! Ты цела⁈ Отзовись!

Фея.

Это имя, произнесенное им там, в том балке на краю вселенной, прозвучало тогда обещанием. Сейчас оно прозвучало спасением.

Неверие, шок, а затем волна такого облегчения, что ноги подогнулись. Слезы хлынули из глаз — горячие, обжигающие, смывающие ледяную корку ужаса, сковывавшую меня все это время.

— Я здесь! Тихон! Мы здесь! — закричала я, бросаясь к двери, мой голос сорвался от рыданий. — Мы заперты!

Я лихорадочно принялась разбирать нашу шаткую баррикаду. Платон, словно вырванный из оцепенения моим криком, неуклюже, но решительно бросился помогать. Вместе мы отодвинули тяжелое кресло, оттащили столик. Защелка поддалась с трудом. Я рванула дверь на себя и выскочила в коридор.

Не оборачиваясь, я полетела вниз по ступеням, не чувствуя ни боли, ни слабости, ведомая лишь одним инстинктом — к нему.

Он стоял посреди холла, занесенный снегом, как полярный бог, сошедший со страниц древних легенд. Вокруг него — несколько мужчин в такой же теплой одежде, с оружием наизготовку, их лица суровы и сосредоточены. В тусклом свете аварийной лампы виднелись следы недавнего боя — гильзы на полу, опрокинутый стул, свежие царапины на стене. Но я видела только его.

Я врезалась в него, как в спасительную скалу, обхватив руками так крепко, словно боялась, что он сейчас растает, растворится в этом ледяном мареве. Прижалась щекой к его мокрой, пахнущей морозом и ветром куртке, вдыхая этот запах как самый драгоценный аромат на свете.

Мое тело билось в неконтролируемой дрожи, но это была уже не дрожь страха, а дрожь освобождения, дрожь жизни, вернувшейся в оледеневшие жилы. Я чувствовала его силу, надежность его рук, сомкнувшихся на моей спине, защищающих, оберегающих. Он был здесь. Он был реален. И рядом с ним впервые за бесконечно долгие дни и ночи я почувствовала себя в безопасности. Абсолютной, незыблемой.

— Тише, тише, Фея моя… — шептал он мне на ухо, его голос был низким, рокочущим, вибрирующим в самой моей груди. — Все хорошо. Теперь все хорошо. Я здесь. Ты в порядке? Она тебя не тронула?

Он мягко отстранил меня, держа за плечи, его глаза — теплые, карие, такие знакомые и родные — внимательно осматривали мое лицо, искали следы новых травм. В его взгляде была нежность, от которой у меня перехватило дыхание, смешанная с суровой решимостью и глубоко спрятанной болью за все, что мне пришлось пережить.

— Нет… нет, я цела… почти… — прошептала я, не в силах отвести взгляд от его лица, от морщинок у глаз, от твердой линии губ. — А ты? Ты… как ты?

В этот момент на лестнице появился Платон. Он остановился на полпути, ссутулившись, наблюдая за нами. На его лице отражалась целая гамма чувств: искреннее облегчение от того, что спасение пришло, растерянность, усталость и что-то еще — какая-то тихая грусть, когда он смотрел на нас, на то, как мы держимся друг за друга.

Он снова стал чужим, лишним в этом мире, где правила диктовали не формулы и графики, а сила, оружие и чувства, рожденные на краю гибели.

Один из людей Тихона, коротко кивнув ему, доложил:

— Чисто, командир. Эта… Лидия… пыталась отстреливаться у входа. Пришлось ее нейтрализовать. Двое других — в кухне. Тоже готовы. Дом под контролем.

Лидия мертва. Холодный расчетливый страж пал. Но радости не было, лишь опустошение. Слишком много смертей, слишком много ужаса за последние дни.

Тихон кивнул, его лицо снова стало жестким, собранным. Он провел меня в гостиную, усадил в кресло, укутал пледом, не переставая ощупывать взглядом, словно убеждаясь, что я не рассыплюсь на части. Потом начал говорить, кратко, сжато, опуская подробности, но давая понять главное.

— Выбрался тогда чудом, Фея. Помогла смекалка да то, что они расслабились, не ждали от меня такой прыти. Буря застала в тундре, думал — конец. Отсиделся пару дней в заброшенном балке, пока самый ад не прошел. — Он помолчал, взгляд его помрачнел. — Видел его людей. Группу. Человек десять, хорошо вооружены. Двигались целенаправленно, к старому складу ГСМ за рекой. Там Родион всегда что-то мутил… Думаю, они туда свозят те бочки, о которых ты говорила. Или заметают следы.

Он обвел взглядом гостиную, потом посмотрел на своих людей — всего трое, кроме него, в потрепанной форме МЧС, но с охотничьими карабинами и решительными лицами.

— Город стоит. Парализован. Связи нет ни у кого. Все службы, кто не куплен Родионом, сидят по норам, боятся нос высунуть. Полиция делает вид, что ничего не происходит. Мы — единственные, кто пытается хоть что-то делать. Мои ребята, да пара надежных дружинников из местных.

В этот момент подал голос Платон, который тихо подошел и присел на краешек дивана.

— Буря… она скоро начнет стихать, — сказал он неуверенно, но с ноткой прежнего научного азарта. — Геомагнитное возмущение идет на спад. По моим расчетам, в ближайшие сутки погода должна стабилизироваться.

Тихон выслушал его, кивнул, но лицо его не прояснилось.

— Это плохо, Платон, — ответил он глухо. — Очень плохо. Как только стихнет ветер, нам придется разгребать завалы, искать замерзших, чинить то, что еще можно починить. Но главное не это. Главное — Родион. Если он жив, он вернется. Или его люди начнут действовать активнее. И связь… как только она появится, первыми ее получат они, у «СевМинералс» лучшие ресурсы. Мы окажемся в блокаде, нас просто раздавят. Их десять, а может, и больше, хорошо вооруженных. Нас — четверо. Плюс вы двое. — Он посмотрел на меня и Платона. — Это уже не просто побег или спасение. Это война. И силы слишком не равны.

— Нужно сообщить! — горячо воскликнул Платон. — О том, что здесь происходит! Об отходах! О похищении! Об убийствах! Обо всем! Дать огласку! Связаться с Москвой, с журналистами!

— Как? — устало спросил Тихон. — Голубиной почтой? Связи нет. Зимник заметен так, что и через неделю не пробьешься. Аэродром под их полным контролем. Мы отрезаны, Платон. Полностью.

Он встал, подошел к окну, вглядываясь в ревущую за стеклом тьму.

— Нам нужно что-то делать. Прямо сейчас. Пока буря еще наш союзник. Пока они не знают, что мы здесь. Использовать их склад как козырь? Получить доказательства? Или рискнуть и попытаться прорваться из города? — Он повернулся к нам, его взгляд был тяжелым, полным ответственности за наши жизни. — Времени на раздумья почти нет. Нужно решать. И решать быстро.

Вопрос повис в холодном, наэлектризованном воздухе гостиной. Снаружи выла буря. Внутри дома — стучали сердца желающих жить людей.

А между нами, мной и Тихоном, протянулась невидимая нить — хрупкая, но прочная, сотканная из пережитого ужаса, благодарности, доверия и чего-то еще, чему я пока боялась дать имя, но что разгоралось в груди теплым, живым огнем, обещая не только спасение, но и будущее. Если оно у нас будет.