Измена: Заполярный Тиран

Глава 27 Свобода

Тайга встретила нас молчаливым, суровым величием, совершенно не похожим на открытую, продуваемую всеми ветрами пустошь тундры.

Огромные, заснеженные ели и сосны стояли стеной, их темные лапы смыкались над нашими головами, пропуская лишь тусклый, серый свет. Тишина была почти оглушительной после рева двигателей и грохота падения, нарушаемая лишь скрипом снега под нашими ногами да нашим собственным тяжелым дыханием.

Мы выбрались из искореженного чрева вертолета — помятые, в синяках, но живые. Тихон, несмотря на пульсирующую боль в голове и раненое плечо, первым делом проверил нас всех. Платон отделался сильным ушибом руки и шоком, но держался на ногах. Игнат был почти невредим, если не считать царапин и общей усталости, высеченной на его лице глубокими морщинами.

Флешка с данными и папки с документами были при нем — наш единственный трофей, наша единственная надежда.

— На юг, — Тихон указал направление, сверившись с едва работающим компасом, который он достал из кармана. — Шансы найти жилье или дорогу там выше. Двигаемся. Экономим силы.

Путь был мучительным. Снег лежал глубокий, рыхлый, каждый шаг давался с трудом. Мы проваливались почти по колено, вытаскивая ноги с усилием, которое отнимало последние силы. Холод был другим — не таким резким, как в тундре, но более сырым, проникающим под одежду, забирающимся в самые кости.

Тихон шел первым, прокладывая тропу, его мощная фигура казалась несокрушимой, но я видела, как он иногда морщится от боли в плече, как придерживает голову. Я шла следом, стараясь не отставать, помогая Платону, который брел, спотыкаясь, его лицо было серым от усталости. Игнат замыкал, его глаза внимательно сканировали лес, рука не отпускала карабин.

Дни сливались в один бесконечный цикл борьбы — с холодом, с голодом, с усталостью, с собственным отчаянием. Скудные остатки консервов, которые мы вытащили из вертолета, быстро закончились. Тихон и Игнат пытались охотиться, но безрезультатно — звериных следов было мало, а те, что встречались, вели в непроходимые дебри.

Однажды ночью, когда мы сидели у крошечного, едва дымящего костра, который Игнат сумел развести под густыми еловыми лапами, скрывая его от посторонних глаз, Тихон подошел и сел рядом со мной. Он молча протянул мне флягу — внутри плескалось немного горячего чая, заваренного из каких-то веточек, найденных Игнатом.

— Пей, — сказал он тихо.

Я сделала глоток. Обжигающая, чуть горьковатая жидкость согрела изнутри. Мы сидели молча, глядя на огонь, слушая треск веток и тихий шепот ночного леса. Холодный воздух обжигал щеки, но рядом с ним мне было тепло. Я чувствовала его плечо рядом со своим, ощущала его силу, его надежность.

— Мы прошли через лед, Фея, — сказал он так же тихо, не глядя на меня. — Пройдем и через лес.

Я посмотрела на его профиль, освещенный неровным светом костра. Шрам на подбородке, упрямая линия губ, усталость в глазах. Я осторожно коснулась его руки. Он вздрогнул, повернул голову, его глаза встретились с моими. В них была нежность, такая глубокая, такая пронзительная, что у меня перехватило дыхание.

— Я знаю, Тихон, — прошептала я. — С тобой — пройдем.

Он накрыл мою руку своей, его ладонь была грубой, но прикосновение — бережным. Мы сидели так, не говоря ни слова, и в этом молчании было больше близости, чем в самых страстных признаниях.

На четвертый день нашего блуждания, когда силы были уже на исходе, Игнат, ушедший на разведку, вернулся с новостью — впереди дымок и следы снегохода. Цивилизация была близко.

Мы вышли к небольшому, затерянному в тайге поселку лесорубов. Несколько покосившихся избушек, лай собак, запах дыма и бензина. Люди смотрели на нас настороженно — оборванных, измученных, с оружием. Но в их глазах не было враждебности, скорее, усталое любопытство и суровое северное гостеприимство.

Староста поселка, кряжистый мужик с окладистой бородой, выслушал краткий рассказ Тихона (о том, что мы спасатели, потерпевшие крушение во время бури) без лишних вопросов. Нас накормили горячей похлебкой — самой вкусной едой в моей жизни, — отогрели у печки. И главное — у них был старенький спутниковый телефон, который они использовали для связи с конторой.

Связаться с Москвой, с доверенным человеком Тихона — бывшим сослуживцем, занимавшим теперь какой-то пост в силовых структурах, — оказалось непросто. Связь была неустойчивой, прерывалась. Платон, несмотря на больную руку, колдовал над аппаратом, его научные навыки снова оказались бесценными. Наконец, им удалось установить соединение.

Тихон говорил кратко, сжато, передавая самую суть — о Родионе, о «СевМинералс», о контрабанде, об отходах, о похищении, об убийствах. Игнат параллельно пытался передать через едва работающий интернет-модем файлы с флешки. Это была гонка со временем.

Ответ из Москвы пришел через несколько часов и был неутешительным. Да, информацию получили. Да, она шокирующая. Но Родион Лазарев уже развернул мощную информационную атаку.

Центральные каналы трубили о «неуравновешенной жене олигарха», сбежавшей с «любовником-спасателем», укравшей ценные документы и, возможно, причастной к гибели нескольких сотрудников охраны. На нас был выписан федеральный ордер на арест как на особо опасных преступников. Человек Тихона обещал сделать все возможное, но предупредил — система неповоротлива, а влияние и деньги Родиона огромны. Нам нельзя было оставаться здесь. Нас будут искать.

Новость ударила под дых. Мы вырвались из ледяного ада Полярных Зорь, но оказались в новой ловушке — теперь нас преследовал не только Родион, но и закон, который он так ловко повернул против нас.

Мы сидели в тесной, жарко натопленной избе старосты, глядя друг на друга. В глазах Игната и Платона была растерянность. Тихон помрачнел, его кулаки сжались. Я чувствовала, как внутри снова поднимается волна холодной ярости. Он не остановится. Он будет преследовать нас до конца, пока не уничтожит, пока не сотрет с лица земли.

— Бежать дальше бессмысленно, — сказала я тихо, но твердо. Все посмотрели на меня. — Он найдет нас, где бы мы ни спрятались. Он использует все свои деньги, все свои связи. Его нужно остановить. Раз и навсегда.

— Как, Фея? — устало спросил Тихон. — У нас почти нет оружия, нет людей. А он — там, в Москве или где-то еще, окружен армией юристов и охранников.

— Он одержим, — я смотрела ему прямо в глаза. — Одержим контролем. Особенно мной. Он не успокоится, пока лично не убедится, что я сломлена, раздавлена, что я снова в его власти. Он не поверит, что я просто исчезла. Ему нужно будет увидеть это своими глазами. Мы должны заманить его. Заставить его прийти к нам. На нашу территорию.

— Нет, Фея! — Тихон вскочил, его лицо исказилось от протеста и страха за меня. — Слишком опасно! Я не позволю тебе снова рисковать!

— Это единственный способ, Тихон, — я тоже встала, подошла к нему вплотную. — Я знаю его. Я знаю его слабости. Его тщеславие, его жажду власти, его потребность унижать. Мы можем это использовать. Мы заставим его прийти туда, куда мы захотим. Туда, где у нас будет преимущество. Где мы сможем записать его слова, его признания. Где его смогут взять с поличным те, кто нам верит. Я должна это сделать. Для нас. Для всех, кого он растоптал.

Я смотрела в его глаза, и он видел мою решимость. Он боролся с собой — его инстинкт защитника кричал «нет», но его разум понимал, что я, возможно, права. Игнат молча кивнул, соглашаясь. Платон, бледный, но с горящими глазами, тоже кивнул:

— Я… я могу помочь. С организацией… ну… «утечки» информации. Чтобы он поверил.

Тихон тяжело вздохнул, провел рукой по лицу. Потом взял мои руки в свои, его взгляд был полон боли, но и гордости.

— Хорошо, Фея, — сказал он глухо. — Мы сделаем это. По-твоему. Но я буду рядом. Каждую секунду.

План был дерзким, рискованным, почти безумным. Наш московский контакт помог «слить» информацию через подставные каналы — якобы Феврония Лазарева скрывается в заброшенном охотничьем домике в глухой карельской тайге, недалеко от финской границы, раненая, одна, на грани нервного срыва, готова сдаться, но боится официальных властей, хочет «поговорить» лично с мужем.

Локация была выбрана не случайно — старый, полуразрушенный дом на берегу лесного озера, куда можно было добраться только на вертолете или вездеходе. Место, где Родион мог чувствовать себя хозяином положения.

Мы прибыли туда первыми, за несколько дней до «назначенной» даты, благодаря помощи старосты поселка и его людей. Тихон, Игнат и я. Платона мы уговорили остаться в поселке — он был слишком слаб для финальной схватки, но его помощь была неоценима в подготовке: он помог установить скрытые камеры и микрофоны, которые передал нам человек из Москвы, и наладить канал связи с ним и группой захвата, которая должна была ждать сигнала неподалеку.

Ожидание было пыткой. Мы сидели в холодном, пустом доме, прислушиваясь к каждому шороху, проверяя оборудование, готовясь к встрече. Ночи были самыми тяжелыми. Мы с Тихоном лежали рядом на старом матрасе, укрывшись всеми одеялами, которые смогли найти.

Мы не говорили о том, что нас ждет. Мы говорили о будущем. О том, как будем жить, когда все закончится. О доме у моря или в горах. О детях. О простых вещах — о тишине, о свете, о возможности дышать свободно. Мы целовались — долго, нежно, отчаянно, пытаясь в этих поцелуях найти забвение и силы для последнего боя.

И вот он прилетел. Вертолет — другой, больше и дороже прежнего — приземлился на поляне перед домом. Из него вышел Родион. Один. Без охраны. Он был одет в дорогой охотничий костюм, но держался так, словно это был его личный кабинет. Он был уверен в себе, в своей власти, в том, что я сломлена и приползла к нему на коленях.

Он вошел в дом. Я ждала его в единственной комнате, сидя на старом стуле у окна. Он остановился на пороге, оглядел меня с головы до ног — бледную, худую, но не сломленную. В моих глазах не было страха, только холодная, тихая ненависть.

— Ну здравствуй, дорогая, — протянул он с кривой усмешкой. — Наигралась в свободу? Приползла обратно? Я же говорил, от меня не убегают.

— Я не приползла, Родион, — ответила я ровно, мой голос не дрогнул. — Я пришла закончить это.

— Закончить? — он рассмеялся. — Это я здесь все заканчиваю и начинаю! Ты моя! Всегда была и будешь! Ты просто глупая, непослушная вещь, которую нужно было проучить!

— Вещь? — я медленно поднялась. — Ты убивал людей, Родион. Ты травил землю ядом. Ты воровал у своей страны миллионы. Ты избивал и унижал меня годами. И ты называешь меня вещью? Нет. Это ты — не человек. Ты — монстр. И твое время кончилось.

Он отшатнулся, его лицо исказилось от ярости и удивления. Он не ожидал такого отпора. Он привык видеть во мне страх.

— Да как ты смеешь⁈ — взревел он, делая шаг ко мне. — Я тебя уничтожу! Сотру в порошок!

И тут он начал говорить. Выплескивать всю свою грязь, всю свою злобу, все свое самодовольство. Он хвастался своими преступлениями, своей властью, своей безнаказанностью. Он оскорблял меня, угрожал Тихону, которого считал уже мертвым или беспомощным. Он не видел скрытых камер. Он не знал, что каждое его слово записывается. Он сам рыл себе могилу.

Когда он подошел ко мне вплотную, замахнувшись для удара, дверь распахнулась. На пороге стоял Тихон. А за ним — Игнат и люди в форме спецназа.

Родион замер, его лицо стало пепельным. Он понял. Понял, что это ловушка. Что он проиграл.

Он попытался метнуться к окну, но Тихон был быстрее. Короткий, жесткий захват — и Родион оказался на полу, его руки были заломлены за спину. Он рычал, извивался, как пойманный зверь, но его хватка была железной.

— Все кончено, Лазарев, — сказал Тихон тихо, но так, чтобы слышал только он. — Для тебя все кончено.

Родиона уводили. Он не смотрел на меня. Его лицо было маской бессильной ярости и унижения. Он был повержен.

Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как дрожат колени. Тихон подошел ко мне, обнял крепко, прижал к себе.

— Теперь все кончено, Фея, — прошептал он мне в волосы.

Я уткнулась лицом в его грудь, и слезы, которые я так долго сдерживала, хлынули потоком. Но это были слезы не горя, а облегчения. Огромного, безграничного облегчения.