Измена: Заполярный Тиран

Глава 20 Остановка

Решение было принято.

Мы двигались быстро, почти без слов, подчиняясь коротким, четким командам Тихона. Собрали скудные запасы еды, патроны, найденные в оружейной комнате Родиона, аптечку, которую я пополнила всем, что нашла в хозяйских запасах.

Каждый звук — скрип половицы, лязг затвора карабина у одного из бойцов Тихона, даже наше собственное дыхание — казался оглушительным в этой звенящей тишине, нарушаемой лишь нестихающим воем бури за стенами.

Выходить пришлось через черный ход — парадную дверь завалило снегом почти под крышу. Ветер тут же вцепился в нас ледяными клыками, пытаясь отбросить обратно, в обманчивое укрытие дома.

Три снегохода Тихона стояли рядком, полузанесенные, но готовые к бою. Меня он усадил перед собой на свою машину.

Когда я устраивалась, стараясь не касаться его слишком явно, но все равно чувствуя его твердое тело за спиной, он на мгновение задержал руку на моей талии, просто чтобы помочь сохранить равновесие. Но от этого простого, функционального жеста по спине пробежала волна тепла, такая неуместная и одновременно такая спасительная в этом ледяном аду.

Я вцепилась в рукоятки перед собой, чувствуя, как позади меня напряглись его мышцы, когда он заводил мотор.

Мы рванулись в ревущую тьму. Три луча света от наших фар прорезали снежную круговерть, выхватывая лишь призрачные силуэты занесенных снегом улиц Полярных Зорь.

Город казался вымершим, покинутым. Ни огонька в окнах, ни звука, кроме рева наших моторов и дьявольского хохота ветра. Ехать было невыносимо трудно. Тихон вел машину уверенно, но даже его мастерство не всегда спасало от глубоких заносов или внезапных ледяных торосов, скрытых под свежим снегом. Казалась, буря, едва утихнув, снова разрослась во всю свою прыть.

Я сидела, вжавшись в сиденье, пытаясь укрыться от ветра за ветровой заслонкой. Холод пробирал до костей сквозь несколько слоев одежды, лицо горело от мороза.

Но сквозь холод, сквозь страх, сквозь грохот мотора я ощущала его. Его тепло. Оно шло от его тела, от его рук, уверенно сжимавших руль, от самой его ауры спокойной силы и надежности.

Это было иррационально, невозможно — чувствовать тепло посреди бури и смертельной опасности, но я чувствовала. Оно было моим якорем, единственной точкой опоры в этом хаосе. Я закрыла глаза на мгновение, ощутив его тело своей спиной, и позволила себе на секунду забыть обо всем, кроме этого чувства защищенности.

Мы двигались медленно, пробиваясь через город в сторону южной окраины, туда, где, судя по карте Родиона, находилась «Омега».

Но судьба готовила нам новый удар. Сначала закашлял и чихнул мотор снегохода, шедшего замыкающим. Потом то же самое произошло с машиной, ехавшей рядом. А через несколько минут и наша машина заглох, издав последний, жалобный всхлип.

— Топливо, — глухо констатировал Тихон, выключая фару, чтобы сэкономить остатки аккумулятора. — Кончилось. Расчет был неверным, или в баках было меньше, чем думали. Приехали.

Мы стояли посреди занесенной снегом улицы, окруженные мертвыми, темными зданиями. «Омега» была еще очень далеко. Возвращаться в дом Родиона — безумие. Идти пешком в такую погоду — верная смерть.

— Больница, — сказал один из людей Тихона, седой боец по имени Игнат. — Она здесь, за углом. Там должен быть свой генератор, запасы. И люди. Может, переждем там пик бури?

Это был единственный разумный вариант. Бросив бесполезные машины, мы двинулись дальше пешком, проваливаясь в глубокий снег, борясь с ветром, который, казалось, стал еще злее. Платон снова ослабел, его пришлось почти нести, поддерживая с двух сторон.

Здание больницы — невысокое, функциональное, как и все в этом городе — показалось нам спасительным ковчегом посреди бушующего океана. В окнах тускло горел свет, из трубы шел дымок — генератор работал. Дверь оказалась не заперта.

Внутри было относительно тепло, пахло лекарствами, хлоркой и… тревогой. В небольшом холле и коридорах собралось несколько человек — пара медсестер в белых халатах поверх теплых свитеров, пожилой врач с усталым лицом, несколько местных жителей, видимо, застигнутых бурей или пришедших за помощью. Они смотрели на нас — заснеженных, вооруженных, с измученным Платоном на руках — с нескрываемым страхом и недоверием.

Тихон шагнул вперед.

— Мы из МЧС, — сказал он спокойно, но властно, показывая какое-то удостоверение, которое достал из внутреннего кармана. Хотя его люди явно не были похожи на обычных спасателей. — Застряли в городе, техника отказала. Нам нужно укрытие и помощь вот этому человеку. Он пострадал от удара током.

Врач недоверчиво хмыкнул, но подошел к Платону, профессионально осмотрел его.

— Давление низкое, пульс слабый, шок… Похоже на правду. Несите его в смотровую. И вы… — он обвел взглядом людей Тихона, — оружие оставьте здесь, в холле. У нас больница, а не полигон.

Люди Тихона переглянулись, но подчинились, сложив карабины у стены под присмотром Игната.

Платона уложили на кушетку в небольшой, холодной смотровой. Врач и одна из медсестер занялись им, делая какие-то уколы и компрессы. Я осталась с ним, чувствуя себя совершенно разбитой и виноватой. Тихон вышел в коридор, о чем-то тихо переговорил со своими людьми и врачом.

Потом он вернулся ко мне. Взял за руку.

— Пойдем, Фея. Тебе нужно отдохнуть. Хоть немного. Здесь нам пока ничего не угрожает.

Он повел меня по тускло освещенному коридору, мимо палат, где за дверями слышались стоны или тихое бормотание. Нашел пустую подсобку — крошечную комнатушку с кушеткой, заваленную какими-то коробками и старым бельем. Запах пыли и лекарств стоял густой.

— Побудь здесь, — сказал он тихо. — Я поставлю Игната у двери. Постарайся поспать.

Он повернулся, чтобы уйти, но я схватила его за руку.

— Не уходи. Пожалуйста. Останься со мной. Хоть на пять минут.

Он замер. Потом медленно обернулся. В его глазах я увидела такую усталость, такую нежность и такую же отчаянную потребность в тепле, какая была и у меня. Он молча кивнул, закрыл за нами дверь и присел на край кушетки рядом со мной.

Мы сидели в тишине, слушая лишь вой ветра за тонкой стеной да отдаленные звуки больничной жизни.

Я положила голову ему на плечо, вдыхая его запах — мороз, снег, что-то еще, неуловимо мужское, надежное. Он осторожно обнял меня за плечи. Мы не говорили. Слова были не нужны. В этом молчаливом объятии было больше близости, больше понимания, чем в тысячах фраз. Мы были двумя осколками разбитого мира, нашедшими друг друга посреди локального конца света.

Не знаю, сколько мы так просидели. Время снова потеряло свой счет. Холод и усталость брали свое. Я начала проваливаться в дремоту, чувствуя, как его рука поглаживает мои волосы. Он тоже задремал, прислонившись головой к моей.

Проснулась я от ощущения его губ на моей щеке. Легкого, почти случайного касания. Он спал, но даже во сне его тело искало моего тепла. Сердце забилось чаще. Я медленно подняла голову. Его лицо было так близко — суровое даже во сне, но такое родное.

Морщинки у глаз, шрам на подбородке, несколько седых волосков на висках… Я осторожно коснулась пальцами его щеки, чувствуя жесткую щетину. Он вздохнул во сне и притянул меня ближе.

И я больше не могла сопротивляться. Накопившееся напряжение, страх, благодарность, отчаянная жажда жизни и нежности — все это смешалось в одном порыве. Я приподнялась и поцеловала его. Он тут же проснулся, его глаза распахнулись, в них на мгновение мелькнуло удивление, а затем — узнавание и ответное желание.

Он обхватил мое лицо ладонями, его поцелуй был уже не таким, как в кабинете Родиона — не отчаянным, а глубоким, уверенным, полным нежности, которую он так долго скрывал. Я отвечала ему с той же страстью, растворяясь в его объятиях, забывая обо всем на свете. Одежда мешала, холодный воздух касался кожи, но нам было жарко.

Мы были вместе, живые, посреди всего ужаса, и это было единственное, что имело значение. Эта ночь была нашей — украденной у бури, у смерти, у Родиона.

…Утро застало нас спящими в объятиях друг друга на узкой кушетке, укрытых старым больничным одеялом. Первым я услышала тихий стук в дверь. Потом чей-то голос: «Командир? Феврония Игоревна? Вы там?»

Мы резко сели, пытаясь привести себя в порядок. Тихон быстро натянул свитер, я поправила волосы. Дверь приоткрылась, и в щель заглянул… Платон.

Он замер на пороге, увидев нас — растрепанных, сидящих слишком близко на одной кушетке. Его взгляд метнулся от меня к Тихону, потом снова ко мне. На его лице отразилась сложная смесь чувств — удивление, боль, понимание и какая-то глубокая, тихая печаль. Он тут же отвел глаза, его щеки залил румянец.

— Простите… я… я не хотел… Игнат сказал, вы здесь… Я просто хотел узнать… как вы… — пробормотал он, запинаясь, и быстро скрылся за дверью.

Неловкость повисла в воздухе. Я почувствовала укол вины. Бедный Платон… Он заслуживал лучшего, чем стать свидетелем чужого, так не вовремя обретенного счастья.

Тихон тоже помрачнел. Он поднялся, подошел ко мне.

— Пора, Фея. Нужно идти.

Мы вышли в коридор. Платон стоял у окна, глядя на улицу.

Буря почти утихла. Ветер еще посвистывал, но снег уже не летел стеной, сквозь разрывы в облаках пробивался слабый, серый свет — предвестник не рассвета, но окончания полярной ночи. Город лежал под толстым слоем снега, тихий, белый, словно заново рожденный после шторма.

Я подошла к Платону. Он обернулся, во взгляде его уже не было той неловкости, только тихая грусть и усталость.

— Платон, я… — начала я, не зная, как подобрать слова.

— Все в порядке, Феврония, — перебил он меня мягко. — Я все понимаю. Правда. — Он посмотрел на меня прямо, и я увидела в его глазах не только пережитый ужас, но и прежнюю ясность мысли. — Он… Лазарев… он чудовище. То, что он сделал… со мной, с вами… с этим городом… Это… это должно быть остановлено. Вы… вы не вернетесь к нему?

— Никогда, — твердо ответила я. — Никогда, Платон. Я лучше умру здесь, чем снова окажусь в его власти.

Он кивнул, словно ожидал этого ответа.

— Я рад. Вы… вы заслуживаете… свободы. И… счастья. — Он снова отвел взгляд. — Я… я помогу, чем смогу. Если… если я смогу.

В этот момент в коридор вбежала одна из медсестер, ее лицо было бледным от страха.

— Там… на улице! Люди! Много! Вооружены! Они идут сюда! Целая банда!

Сердце рухнуло.

Буря кончилась.

И он пришел.

Тихон и его люди мгновенно забрали оружие и заняли позиции у окон, выходящих на улицу. Я подбежала к одному из них.

В чёрном, но серееющем утреннем полумраке по расчищенной кем-то колее к больнице приближалась группа людей. Человек десять, не меньше. В темной форме охраны «СевМинералс», с автоматами наперевес. А впереди, широко расставив ноги, уверенной походкой хозяина шел он. Родион. Живой. Невредимый. И полный ярости.

— Убирайтесь отсюда, Лазарев! — крикнул Тихон, его голос разнесся по затихшей улице. — Вам здесь нечего делать! Это больница!

Родион остановился, запрокинул голову и рассмеялся. Громко, издевательски. Смех эхом отразился от стен зданий, заставив меня содрогнуться.

— Медведев! Какая встреча! А я уж думал, ты кормишь червей под снегом! — крикнул он в ответ, его голос сочился ядом. — Разгромил мой дом! Убил моих людей! — Он сделал паузу, его голос стал ниже, злее. — УКРАЛ МОЮ ЖЕНУ!

Последние слова он проорал так, что зазвенели стекла. Его взгляд впился в окно, за которым стояла я, словно он видел меня насквозь.

— Думал спрятаться здесь, герой? Думал, я тебя не найду? Вам не сбежать! А тебе, Медведев, отсюда живым не выбраться! Долго вы там не просидите. Сдавайтесь! Может, тогда твоя шлюха останется жива!

Он стоял в окружении своих головорезов, воплощение абсолютной, безжалостной власти, вернувшейся из небытия, чтобы забрать свое. Мы были заперты в ловушке.