Измена: Заполярный Тиран

Глава 12 Пленение

Ярость Родиона, достигнув своего пика в момент унижения Платона передо мной, не схлынула мгновенно, но трансформировалась. Горячее, слепое бешенство уступило место чему-то более холодному, расчетливому и оттого еще более страшному.

Он тяжело дышал, глядя сверху вниз на распластанного на полу ученого, который все еще пытался что-то лепетать о своем беспокойстве, но слова застревали у него в горле под тяжелым, презрительным взглядом хозяина дома.

Казалось, Родион на мгновение задумался, взвешивая варианты.

Унизить Платона дальше? Избить? Вышвырнуть на мороз? Но нет. В его глазах мелькнул иной огонек — огонек хищника, обнаружившего неожиданную, пусть и мелкую, добычу, которую можно использовать. Идея Платона как «соперника» была для него, очевидно, смехотворна, но сама ситуация, сам факт того, что кто-то осмелился проявить интерес к его «собственности», давал ему новые рычаги.

Он выпрямился, брезгливо отряхивая невидимую пылинку с рукава своего кашемирового костюма. Жестом подозвал двоих охранников, до этого незаметно возникших в дальнем конце холла, словно тени. Лидия оставалась на своем посту у лестницы, ее лицо было непроницаемо, как всегда.

— Уберите его, — бросил Родион охранникам, кивнув на Платона. Голос его снова обрел властную ровность. — В подвал. И проследите, чтобы не шумел. Свяжите, если понадобится.

Платон вскинул голову, в его глазах блеснул ужас осознания.

— Нет! Пожалуйста! Не надо! Я уйду! Я все понял! Я никому ничего…

Но его слова потонули в пустоте. Охранники, не говоря ни слова, подхватили его под руки, бесцеремонно поднимая на ноги. Он попытался упереться, но его сопротивление было слабым, жалким. Его потащили прочь из холла, к неприметной двери, ведущей в подвальные помещения дома.

Родион проводил их взглядом, потом повернулся ко мне. На его лице застыло выражение холодной удовлетворенности. Я сидела в кресле, сжавшись, стараясь изобразить испуг и растерянность, хотя внутри все похолодело от предчувствия новой беды.

— Не волнуйся, дорогая, — сказал он с той же фальшивой, снисходительной «заботой», которая стала теперь его излюбленной маской в общении со мной. — Я его не трону. Пока. Этот очкарик… может, еще пригодится. Пусть посидит, подумает о своем поведении. А ты иди к себе. Отдыхай.

Он говорил так, словно речь шла о провинившейся собаке, которую заперли в чулане, а не о живом человеке, только что лишенном свободы по его прихоти. Я молча кивнула, поднялась, чувствуя слабость в ногах, и под бдительным взглядом Лидии побрела к лестнице, ведущей наверх, в мою позолоченную клетку.

Позже, кажется, на следующий день — время здесь сливалось в один бесконечный серый поток полярной ночи, — я стала случайным свидетелем разговора Родиона по телефону в его кабинете. Дверь была не плотно прикрыта, и я, проходя мимо по коридору (меня выпустили «проветриться» под надзором Лидии), замерла, услышав его голос, на этот раз спокойный, деловой, но оттого не менее зловещий.

— … да не нужен он мне сам по себе, пойми, — говорил Родион кому-то на том конце провода, вероятно, начальнику своей службы безопасности. — Обычный научный сотрудник, пыль. Кто его будет искать всерьез? Университет? Поднимут небольшой шум для проформы, напишут пару запросов… Коллеги поволнуются недельку. Думаешь, кто-то будет рисковать репутацией или финансированием ради этого очкарика? Пара бумажек с портретом Франклина заткнет рот любому декану, если понадобится. Мы это уже проходили.

Он помолчал, слушая ответ.

— Нет, просто так избавляться от него пока не будем. Зачем лишние проблемы? Пусть сидит тихо. Может, он станет приманкой. — В голосе Родиона прозвучала циничная усмешка. — Вдруг наш герой-спасатель узнает, что его случайный знакомый попал в беду из-за него? Он ведь у нас правильный, совестливый. Может, решит выручать? Такой ценный свидетель… Если он где-то отсиживается, это может его выманить. Тогда и подумаем об обмене. Хотя, конечно, Медведев стоит гораздо дороже этого недоразумения. За него можно будет и поторговаться посерьезнее, если он попадется живым.

Кровь застыла у меня в жилах. Так вот его план. Платон — не просто заложник, он наживка. Приманка для Тихона. Родион готов играть жизнями обоих, использовать их друг против друга в своей безжалостной игре. Осознание этого легло на плечи невыносимым грузом.

Теперь судьба Платона была неразрывно связана с судьбой Тихона, и я, Феврония, оказалась в самом центре этой паутины лжи, насилия и шантажа, сплетенной моим мужем.

Внутренности скрутило от отвращения и бессильной ярости. Необходимо было продолжать игру. Стать еще более незаметной, еще более покорной, чтобы не дать ему ни малейшего повода заподозрить, что я что-то знаю, что-то замышляю.

Мне не сразу разрешили увидеть Платона. Первые пару дней после его заточения в подвале Родион, казалось, вовсе забыл о нем, занятый организацией поисков Тихона и своими делами в «СевМинералс». Я же старательно играла роль апатичной, сломленной женщины, большую часть времени проводя в своей комнате, тихо читая или просто глядя в темное окно на однообразный снежный пейзаж. Я ела то, что приносила Лидия, выполняла ее немногочисленные указания, не задавала вопросов.

На третий день, выбрав момент, когда Родион вернулся с работы в относительно благодушном настроении (вероятно, поиски Тихона пока не давали результатов, что его злило, но и не приносило новых проблем), я решилась. Я подошла к нему, когда он сидел в гостиной с бокалом виски, и тихо, глядя в пол, произнесла:

— Родион… там… в подвале… этот человек… Платон… Ему, наверное, нужна еда? Вода? Он ведь… живой все-таки. Может, я отнесу ему что-нибудь? Чтобы он… ну… не умер там с голоду? И, может, ему холодно…

Я говорила запинаясь, изображая смесь страха, неуверенности и наивной жалости. Мне было противно от самой себя, от необходимости так унижаться, но другого пути я не видела.

Родион отпил виски, посмотрел на меня с ленивым любопытством, словно на диковинное насекомое. В его глазах мелькнула насмешка.

— Переживаешь за своего воздыхателя? — протянул он с издевкой. Но потом, видя, как я испуганно вздрогнула и еще ниже опустила голову, махнул рукой. — А, ладно. Хочешь поиграть в сестру милосердия? Валяй. Может, это тебя немного развлечет. Отнеси ему еды. Только без глупостей, Феня. И Лидия пойдет с тобой. И чтобы никаких разговоров там. Поняла? Просто отдашь поднос и вернешься.

— Да… да, конечно, Родион. Спасибо, — пролепетала я, чувствуя одновременно и облегчение от того, что он разрешил, и новую волну тревоги. Идти туда, под конвоем Лидии… Что я смогу сделать? Что сказать?

Лидия принесла из кухни поднос с простой едой — миска какой-то каши, кусок хлеба, кружка с водой. Она вручила его мне и молча указала на дверь, ведущую в подвал. Ее лицо было, как всегда, бесстрастным, но я чувствовала ее напряженное внимание.

Спуск по узкой, пыльной лестнице показался мне дорогой в преисподнюю. Внизу было холодно, пахло сыростью, плесенью и чем-то еще, затхлым, неприятным. Слабая лампочка под потолком едва разгоняла мрак.

Часть подвала была заставлена стеллажами с какими-то старыми вещами, банками с консервацией, но одна секция, видимо, бывшая кладовка или часть винного погреба, была отгорожена решетчатой дверью с навесным замком. За ней, на грубо сколоченной деревянной скамье, скорчившись от холода, сидел Платон.

Он выглядел еще хуже, чем в день своего похищения. Бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Его одежда была помята, на лице все еще виднелась ссадина. Он поднял голову на скрип отпираемого Лидией замка, и его глаза, когда он увидел меня, расширились от смеси страха, удивления и… чего-то похожего на укор.

Лидия жестом приказала мне войти. Она осталась в дверном проеме, скрестив руки на груди, ее фигура четко вырисовывалась на фоне тусклого света из коридора.

Я шагнула внутрь импровизированной камеры, подошла к Платону. Руки дрожали так, что поднос едва не выпал из них. Я поставила его на скамью рядом с ним.

Он смотрел на меня, не говоря ни слова. В его взгляде была такая бездна отчаяния и страха, что у меня защемило сердце. Я должна была что-то сказать.

— Платон… — прошептала я, голос дрогнул от искреннего сочувствия и вины. Я говорила тихо, но достаточно громко, чтобы он и Лидия услышали. — Прости меня… Пожалуйста, прости. Я… я так виновата перед тобой. Я не хотела… я никогда бы не подумала, что из-за меня… ты так пострадаешь. Мне очень, очень жаль.

Я говорила правду. Моя вина перед этим наивным, добрым человеком, попавшим в жернова чужой жестокости, была огромной. Он стал случайной жертвой моей отчаянной борьбы, и это было невыносимо.

Платон смотрел на меня, его губы дрогнули. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, спросить, попросить о помощи, но в этот момент Лидия резко кашлянула, сделав шаг вперед.

— Достаточно. Пойдемте, Феврония Игоревна.

Ее голос был ровным, но в нем слышался приказ, не терпящий возражений. Я бросила на Платона последний, полный сочувствия и бессилия взгляд и, не смея ослушаться, вышла из камеры. Лидия снова заперла замок, лязг металла эхом отозвался в гнетущей тишине подвала.

Поднимаясь по лестнице обратно, в тепло и свет дома, я чувствовала себя так, словно возвращалась из могилы. Образ испуганных, полных отчаяния глаз Платона стоял перед глазами. Моя игра в покорность позволила мне увидеть его, извиниться, но чем я могла ему помочь? Я была такой же пленницей, как и он, пусть моя клетка и была просторнее и комфортнее.

Вернувшись в гостиную, я снова села в кресло, кутаясь в плед. Внешне я старалась выглядеть подавленной, опустошенной после визита в подвал — это вполне соответствовало моей роли сломленной жертвы. Но внутри все кипело.

Вина перед Платоном смешивалась с обжигающей ненавистью к Родиону. Страх за Тихона, на которого шла охота, переплетался с жалостью к невинному заложнику в подвале. И над всем этим — холодная, ясная решимость.

Я должна продолжать. Я должна быть сильнее, хитрее. Ради себя. Ради Тихона. И теперь — ради Платона тоже.

Я оглядела комнату, стараясь запомнить каждую деталь, каждый возможный путь к отступлению, каждый намек на слабость в системе контроля, выстроенной Родионом.

Он считал, что победил, что сломал меня. Он ошибался. Война только начиналась, и я еще не сказала своего последнего слова. Маска покорности была моим единственным щитом и оружием, и я буду носить ее, пока не придет время нанести удар.