Измена: Заполярный Тиран

Глава 11 Мнимость

Мутный туман, окутывавший сознание после укола, рассеивался медленно, неохотно, словно цепляясь за мозг липкими, ядовитыми щупальцами.

Первой вернулась боль — тупая, ноющая, разлитая по всему телу, напоминающая о недавней экзекуции и жестокой реальности моего плена. Потом пришла ясность, холодная и острая, как лезвие ножа. И вместе с ней — память. Голос Родиона, искаженный яростью, эхом отдавался в ушах: «Медведев сбежал! Найти! Любой ценой!»

Тихон. Жив. Свободен.

Эта мысль взорвалась внутри фейерверком, прожигая остатки лекарственной апатии. Он смог. Он вырвался. Но тут же огненную вспышку надежды залила ледяная волна страха. На него объявлена охота. Люди Родиона будут рыскать по тундре, как стая голодных волков, и они не остановятся, пока не найдут его. Живым или мертвым. Осознание того, что я была причиной этой смертельной погони, камнем легло на сердце.

Я лежала неподвижно, глядя в знакомый до тошноты узор на потолке. Бессилие и отчаяние, еще недавно казавшиеся всепоглощающими, отступили.

На их место пришла другая эмоция — холодная, тихая, расчетливая ярость. Ярость загнанного в угол зверя, которому больше нечего терять. Открытое сопротивление было бессмысленно, это я поняла слишком хорошо. Оно лишь провоцировало его жестокость, давало ему повод сломать меня окончательно. Прямой путь вел к гибели — либо физической, либо к полному стиранию личности в какой-нибудь «специализированной клинике».

Нет. Я не дам ему этого удовольствия. Если я не могу бороться силой, я буду бороться хитростью. Единственный мой шанс выжить, дождаться, узнать, что стало с Тихоном, а может быть, и найти способ снова вырваться — это обмануть его.

Усыпить его бдительность. Надеть маску, которую он так жаждет видеть. Маску сломленной, покорной, раскаявшейся жены. Стать тенью, куклой, пустой оболочкой, скрывая за ней неугасимый огонек ненависти и волю к жизни. План был рискованным, отвратительным, но другим не оставалось. Я должна была играть роль, пока не появится возможность действовать.

Когда в замке снова повернулся ключ, я заставила себя расслабить напрягшиеся мышцы, придать лицу выражение усталой апатии. Вошел Родион. Он был одет в безупречный домашний костюм из темного кашемира, в руке держал поднос с завтраком — овсянка, тост, стакан сока. Вид у него был обманчиво спокойный, даже какой-то снисходительный, словно он явился навестить не пленницу, а неразумного, нашкодившего ребенка. Он поставил поднос на прикроватный столик.

— Ну что, Феня… — начал он ровным, почти отеческим тоном, который вызывал у меня тошноту. — Пришла в себя немного? Поешь. Тебе нужно восстанавливать силы.

Он присел на край кровати, внимательно изучая мое лицо. Я избегала его взгляда, уставившись на свои руки, лежащие поверх одеяла.

— Видишь, до чего доводят твои глупости? — продолжал он тем же тоном. — Твои необдуманные поступки. Я ведь предупреждал тебя. Может, я и перегнул немного палку с ремнем… — он произнес это почти небрежно, словно речь шла о досадной мелочи, — нервы… сама понимаешь, ситуация была напряженная. Но ты сама меня спровоцировала своим поведением, своим упрямством. Все это ведь ради тебя, Феня, ради нас. Чтобы ты поняла свое место. Чтобы мы могли жить нормально, как раньше.

Его лицемерие было чудовищным. Он говорил о «нормальной жизни», стоя над своей избитой, накачанной наркотиками женой, которую держал взаперти. Я с трудом подавила желание плюнуть ему в лицо. Вместо этого я лишь едва заметно вздрогнула, как от неприятного воспоминания.

— Твой дружок-спасатель… — Родион перешел на другую тему так же легко, словно переключил канал на телевизоре, — Медведев этот… сбежал, представляешь? Прошмыгнул ночью, как крыса трусливая. Мои люди, конечно, немного… расслабились. Пришлось устроить им взбучку. — Он усмехнулся холодно, без тени веселья. — Но ничего. Мои ребята уже ищут его. Тундра большая, но мир тесен, особенно здесь. Долго не побегает. Найдут в какой-нибудь норе, как замерзшего суслика. Глупо было ему лезть не в свое дело. И тебе глупо было ему верить.

Он внимательно следил за моей реакцией, ожидая увидеть страх за своего «любовника», слезы, раскаяние. Я заставила себя посмотреть на него — глазами, полными страха и… пустоты. И тихо, с запинкой, прошептала:

— Я… я не знала… Прости… я… мне очень жаль… что доставила столько хлопот…

Каждое слово давалось с трудом, вызывая внутреннее содрогание, но я произносила их. Я плакала — или, по крайней мере, глаза наполнились слезами от напряжения и отвращения к себе, что вполне могло сойти за раскаяние.

Родион смотрел на меня мгновение, потом на его губах появилась тень удовлетворенной улыбки. Кажется, он поверил. Или хотел поверить. Он даже по-хозяйски похлопал меня по руке.

— Вот и умница. Наконец-то ты начинаешь понимать. Поешь. Отдыхай. Все будет хорошо, Феня. Я позабочусь о тебе.

Он поднялся и вышел, оставив дверь незапертой. Это был знак? Проверка? Или он действительно решил, что я сломлена? Вслед за ним в комнату бесшумно вошла Лидия, ее лицо было, как всегда, непроницаемым. Она молча проверила поднос, поправила подушки. Ее присутствие действовало на нервы, но теперь я воспринимала ее иначе — не просто как тюремщика, а как наблюдателя, которого тоже нужно было обмануть.

Я заставила себя съесть несколько ложек остывшей овсянки под ее пристальным взглядом. Игра началась. Я изображала апатию, слабость, полное безразличие ко всему, кроме указаний Родиона. Отвечала на вопросы Лидии односложно, тихо, избегая смотреть ей в глаза.

Кажется, это работало.

Во второй половине дня Лидия даже позволила мне выйти из спальни и немного посидеть в кресле в гостиной, разумеется, не спуская с меня глаз. Это была крошечная победа, но она придавала сил. Я осматривалась по сторонам, пытаясь подметить любую мелочь, любую деталь, которая могла бы пригодиться — расположение комнат, график смены охраны у входной двери, наличие камер наблюдения. Мозг, освобожденный от лекарственного тумана, работал лихорадочно, скрывая свою активность за маской полной отрешенности.

Вечерело. Искусственный свет заливал огромный, холодный холл нашего дома. Я сидела в кресле у панорамного окна, за которым завывал ветер, кутаясь в плед, который принесла Лидия. Она стояла неподалеку, у лестницы, листая какой-то журнал с демонстративным безразличием. Тишину нарушал лишь вой ветра да мерное тиканье старинных напольных часов.

И вдруг эту гнетущую тишину разорвали резкие звуки со стороны входной двери — грохот, приглушенная возня, и яростный, знакомый рык Родиона. Сердце ухнуло. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену, и в холл буквально ввалилась фигура — Родион, его лицо было искажено бешенством, он тащил кого-то за шиворот.

Платон Белозеров.

Ученый выглядел ужасно — бледный, как полотно, волосы растрепаны, очки съехали на нос, на щеке краснела свежая ссадина. Он отчаянно пытался вырваться, но хватка Родиона была железной. В руке Платон судорожно сжимал маленький белый конверт.

— Опять ты здесь, шакал⁈ — взревел Родион, его голос эхом разнесся по холлу. Он заметил меня, сидящую в кресле, и его глаза вспыхнули новой волной ярости, смешанной с униженным самолюбием. — Снова письма своей шлюхе таскаешь⁈ Все не уймешься⁈

Он с силой швырнул Платона на пол к моим ногам. Ученый охнул от боли, уронив конверт.

— Чего хотел, а⁈ — Родион навис над ним, как коршун. — Утешить ее⁈ Поддержать⁈ Или трахнуть, пока муж не видит⁈ А, Феня⁈ — он резко развернулся ко мне, его взгляд был полон яда. — Ты этого хочешь⁈ Хочешь, чтобы этот чучело тебя трахнул⁈ Ну так пусть трахнет! Прямо здесь! Сейчас! На моих глазах! Давай!

Я застыла в кресле, кровь отхлынула от лица. Ужас парализовал меня.

Он был безумен. Совершенно безумен в своей ярости и ревности собственника. Лидия, стоявшая у лестницы, даже не шелохнулась, лишь ее глаза чуть сузились, наблюдая за разворачивающейся сценой.

Платон, дрожа всем телом, попытался подняться на колени, глядя на Родиона снизу вверх с отчаянием и страхом.

— Родион Кириллович… Умоляю… вы… вы не так все поняли! Клянусь! — залепетал он, голос срывался. — Я просто… я очень беспокоился о Февронии Игоревне! Ее давно не было видно… Я слышал… ну… разные слухи… Я просто хотел узнать, все ли у нее в порядке! Честное слово! Записку оставить… спросить, может, нужна какая-то помощь… Я ничего плохого не хотел! Ничего!

Его наивные, испуганные оправдания звучали жалко, неубедительно перед лицом этой слепой ярости. Родион даже не слушал. Он смотрел то на распластанного на полу Платона, то на меня, и в его глазах горел опасный, нехороший огонь.

Он явно решал, как поступить дальше, как изощреннее унизить нас обоих, как выместить свою злобу. Воздух в холле загустел, стал тяжелым, почти невыносимым. Тиканье часов казалось оглушительным в нависшей тишине, прерываемой лишь сбивчивым дыханием Платона и тяжелыми, прерывистыми вздохами самого Родиона. Его кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Следующая секунда могла стать роковой.