Измена: Заполярный Тиран

Глава 3 Удушье

Красный свет фонаря в моей фотолаборатории заливал все нереальным, тревожным светом, превращая знакомые предметы — увеличитель, кюветы с реактивами, сушилку для отпечатков — в декорации к какому-то мрачному спектаклю. Я склонилась над столом, где были разложены мои сокровища и мои страхи: подробные, вручную доработанные карты местности, распечатки спутниковых снимков окрестностей Полярных Зорь, которые я ухитрилась раздобыть под предлогом планирования сложных фотомаршрутов для новой серии работ.

Пальцы, чуть дрожащие от холода и напряжения, обводили тонким карандашом извилистые линии ручьев, заштриховывали крутые склоны, ставили крошечные крестики там, где я помнила или предполагала наличие заброшенных охотничьих избушек, геологических балков — потенциальных укрытий. Вот здесь — топь, даже зимой коварная под снегом. Здесь — ледник, опасный своими трещинами. А здесь — узкий перевал, который может стать ловушкой во время метели.

Побег. Это слово больше не казалось абстрактной мечтой. Оно обретало плоть и кровь, требовало расчета, планирования, холодной головы. На отдельном листе я составляла список необходимого: термобелье, непромокаемая верхняя одежда, спальник, рассчитанный на экстремальный минус, лыжи, спички в герметичной упаковке, нож, аптечка, высококалорийная еда — сублиматы, орехи, шоколад. Старый компас. Мой верный «Nikon» — он тоже пойдет со мной, его объектив был моим единственным верным свидетелем и союзником все эти годы. И конечно, карта. Вес рюкзака обещал быть немалым, а каждый грамм здесь, на краю земли, мог стоить жизни.

Я перебирала старые фотографии, сделанные в разные сезоны во время моих одиночных вылазок — единственных глотков свободы, разрешенных мне Родионом. Вот летняя тундра, обманчиво яркая, покрытая ковром из цветов и мхов. А вот тот же пейзаж зимой — бескрайнее белое безмолвие, где горизонт сливается с небом. Я всматривалась в детали, пытаясь вспомнить то, чего нет на картах: как быстро течет этот ручей весной, где снег зимой глубже, в каком из распадков ветер свирепствует меньше всего.

Тундра — моя тюрьма, мой враг. Но она же — мой единственный путь к спасению. Я должна была заставить ее служить мне. Страх перед неизвестностью, перед стихией, перед одиночеством боролся во мне с обжигающей решимостью вырваться из этой клетки.

Позже, уже глубокой ночью, я лежала в нашей огромной, холодной спальне, глядя в потолок невидящими глазами. Я притворялась спящей, когда вернулся Родион. От него, как всегда, пахло морозом, дорогим виски и едва уловимым, но таким узнаваемым запахом чужих женских духов, которые он даже не пытался скрыть. Наверное, считал это еще одним проявлением своей власти — я должна была знать и молчать.

Он разделся в темноте, двигаясь с привычной уверенной бесшумностью хозяина, и лег рядом. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь его ровным дыханием и стуком моего сердца где-то в горле. А потом его рука легла мне на бедро. Тяжелая, властная, не спрашивающая разрешения. Он притянул меня к себе, перевернул на спину. Я не сопротивлялась, замерла, превратившись в ледяную статую. Смотрела на игру теней на потолке от редких уличных фонарей, на призрачные всполохи северного сияния за панорамным окном.

Он взял меня. Молча, грубо, деловито. Без единого поцелуя, без единого слова нежности. Это не было актом любви или даже страсти. Это было утверждение права собственности. Как будто он ставил клеймо на свою вещь, напоминая ей, кому она принадлежит. Я чувствовала себя куклой, которую безразлично используют для удовлетворения физиологической потребности. Я отключилась, мысленно уйдя далеко-далеко — в свои карты, в продуваемые всеми ветрами ущелья, в ледяную, но честную пустошь тундры. Там, наедине со стихией, я парадоксальным образом чувствовала себя в большей безопасности, чем здесь, в этой роскошной постели, под тяжестью его тела.

Он быстро кончил, отвернулся к стене и почти мгновенно уснул — ровное, спокойное дыхание человека, уверенного в своей правоте и незыблемости своего мира. Я осталась лежать в темноте, чувствуя липкий холод простыней и всепоглощающую пустоту внутри. Отвращение и унижение не сломили меня — они лишь укрепили мою решимость. Я должна бежать. Чего бы мне это ни стоило.

На следующий день, под предлогом поиска редких альбомов по арктической фотографии для «вдохновения», я добилась разрешения выйти в город. Конечно, под неусыпным надзором водителя, который следовал за мной на машине, как тень. В Полярных Зорях не было особых достопримечательностей, кроме обязательного памятника Ленину на центральной площади и небольшого здания, где размещались и библиотека, и клуб, и какая-то научная лаборатория для приезжих исследователей.

У этого самого здания я и заметила Платона Белозерова. Он, несмотря на мороз, с энтузиазмом возился с каким-то сложным прибором на треноге, установленным на небольшой площадке у входа. Увидев меня, он радостно замахал рукой.

— Феврония Игоревна! Здравствуйте! А я как раз вас вспоминал! — он подбежал ко мне, его щеки разрумянились от холода, а глаза за стеклами очков горели научным азартом. — Представляете, какой удачный момент я выбрал для приезда! Спутники показывают приближение мощного потока солнечного ветра! Ждем просто фантастическую аврору в ближайшие ночи! И мои приборы как раз настроены на регистрацию самых тонких параметров — спектральный анализ, динамика магнитных полей… Это же уникальные данные!

Он говорил быстро, увлеченно, жестикулируя замерзшими руками в перчатках. Его энергия, его погруженность в свой мир, такой далекий от удушливой атмосферы моего дома, подкупали.

— Вы, как фотограф, должны оценить! — продолжал он. — Кстати, если захотите потом обработать снимки сияния с привязкой к точным научным данным, я с удовольствием поделюсь! А может, вообще… если надумаете выбраться на «большую землю», скажем, на какую-нибудь конференцию по визуализации научных данных или что-то в этом роде… Я мог бы помочь с организацией, у нашего университета большие связи! Командировку оформим, билеты достанем…

Его предложение, такое простое и естественное для него, для меня звучало как фантастика из другого измерения. Билеты? Командировка? Без разрешения Родиона? Я едва заметно покачала головой, не зная, что ответить на эту наивность.

В этот момент рядом затормозил знакомый УАЗик спасательной службы. Из кабины вышел Тихон Медведев. Его лицо, как всегда, было суровым и непроницаемым, но глаза… В них я снова уловила что-то большее, чем просто вежливость или служебный долг. Он коротко кивнул Платону, потом перевел взгляд на меня. Задержался на мгновение, отмечая, должно быть, мою бледность и напряжение, которое я тщетно пыталась скрыть.

Он подошел ближе, словно собираясь что-то сказать Платону, но потом, быстро оглянувшись, негромко обратился ко мне:

— Феврония.

Я вздрогнула от неожиданности. Он редко обращался ко мне напрямую.

— Тут на днях… ночью… патрулировал ваш район. Показалось какое-то движение возле дома. Необычное. Проверил — вроде никого. Но будьте начеку, мало ли что.

Он говорил ровно, почти официально, но его глаза смотрели прямо в мои, и я поняла — это не просто отчет патрульного. Это завуалированный ответ на мой немой вопрос о его появлении под моими окнами. И предупреждение.

— Кстати, — добавил он, снова чуть понизив голос, — погода портится. Синоптики к вечеру сильную метель обещают, заряд хороший пойдет. В такую погоду лучше дома сидеть. Да и связь может лечь совсем. Имейте в виду.

Он снова быстро огляделся, кивнул мне и Платону и, не говоря больше ни слова, сел в машину и уехал. Платон проводил его недоуменным взглядом.

— Странный он какой-то… Ну да ладно! Так что насчет конференции, Феврония Игоревна?

Я смотрела вслед удаляющейся машине Тихона, чувствуя, как холод страха смешивается с крошечной искрой надежды. Тихон что-то знает. Он пытается помочь. Но как? И чем он рискует? А предупреждение о метели и отключении связи… Это была ценнейшая информация. Метель — идеальное прикрытие для побега. Но отсутствие связи — это смертельный риск.

Вечером Родион вернулся с работы раньше обычного. Не в духе. Я это почувствовала сразу по напряженному молчанию, по тому, как резко он бросил портфель на кресло в холле. Он не пошел ужинать, а сразу прошел в свой кабинет. Через некоторое время он вызвал меня.

Я вошла, стараясь держаться спокойно. Он стоял у окна спиной ко мне, глядя на темную улицу, освещенную холодным светом фонарей.

— Твоя сестра не слишком разговорчива, Феврония, — начал он без предисловий, не оборачиваясь. — Не хочет делиться информацией о том, зачем ты так настойчиво пытаешься с ней связаться. Пришлось задействовать ресурсы службы безопасности.

Он медленно повернулся. Его лицо было непроницаемой маской, но в холодных серых глазах горел лед.

— Ты что-то затеваешь. Думаешь, я не вижу твоих отлучек? Твоих разговоров с этим заезжим умником? Твоих переглядываний с Медведевым?

Он шагнул ко мне. Близко. Я инстинктивно отступила на шаг.

— Ты моя жена, Феврония, — его голос был тихим, но в нем звенела сталь. — И ты останешься здесь. Со мной. В этом доме. В этом городе. Забудь о своих глупых планах. Отсюда не убегают.

Он подошел еще ближе, взял меня за подбородок, заставил посмотреть ему в глаза. Его пальцы сжимались сильно, почти до боли.

— Я люблю тебя, Феня. По-своему. И никому не позволю у меня тебя отнять. Поняла?

«Люблю». Это слово из его уст звучало как угроза.

Он отпустил меня так же резко, как и схватил. Отошел к своему столу, провел рукой по волосам.

— Кстати, — бросил он как бы невзначай, уже снова надевая маску спокойного, делового человека. — В связи с ухудшением погодных условий и возможными техническими проблемами я распорядился временно ограничить использование частной спутниковой связи в городе. В целях общей безопасности, разумеется. А тот твой старый банковский счет, который ты пыталась проверить… там обнаружились некоторые… нестыковки. Нужна дополнительная верификация личности в центральном офисе банка. Не беспокойся, я обязательно займусь этим вопросом, как только появится время.

Он улыбнулся. Холодно. Жестко. Это была не улыбка — оскал хищника, загоняющего жертву.

Капкан захлопнулся. Связь. Деньги. Передвижения. Теперь он контролировал все. И он знал, что я знаю. Или догадываюсь. Игра перешла на новый, смертельно опасный уровень. Я смотрела на него, и ледяные узы страха и ненависти сжимались вокруг моего сердца все сильнее.