Измена: Заполярный Тиран

Глава 6 Пустота (от лица Родиона Лазарева)

Позднее совещание затянулось, как это часто бывало. Удобное прикрытие для пары часов, проведенных не в душном конференц-зале, а в уютной квартире на другом конце города, где меня ждала предсказуемая, непритязательная ласка с Катериной.

Рутина.

Возвращаясь домой сквозь завывающую метель, я чувствовал привычное удовлетворение. Все под контролем. Этот город, запертый во льдах и полярной ночи, жил по моим правилам. Каждый вздох, каждый шорох — все подчинялось мне. И жена тоже.

Дом встретил меня тишиной. Слишком глубокой, даже для этой ночи. Я сбросил тяжелое пальто на руки подвернувшемуся охраннику, мельком отметив отсутствие Лидии на ее обычном посту в холле. Наверное, проверяет периметр или греется на кухне. Неважно. Я налил себе щедрую порцию двенадцатилетнего виски, предвкушая финальный аккорд сегодняшнего дня: увидеть Февронию. Сломленную, тихую, окончательно осознавшую тщетность любых попыток бунта после моих последних, весьма доходчивых, «воспитательных мер». Мысль о ее покорности, о возвращенном статус-кво грела не хуже алкоголя.

Но что-то было не так. Привычка — или, скорее, ритуал хозяина, обходящего свои владения, — погнала меня наверх. Не беспокойство, нет. Просто потребность утвердиться, убедиться, что все на своих местах.

Ее спальня. Дверь была приоткрыта. Внутри царил полумрак — электричество все еще не дали после «аварии», — но я сразу понял. Комната была пуста. Ледяной ветер врывался через настежь распахнутое окно, наметая сугроб на персидский ковер, стоивший годовой зарплаты какого-нибудь инженера. И веревка. Грубая, альпинистская веревка, закрепленная за громоздкую батарею отопления и уходящая в ревущую тьму метели. Рюкзака, который я однажды заметил, мельком заглянув в ее тайник за книжной полкой (я знал обо всех ее секретах, или думал, что знал), на месте не было.

Осознание пришло не паникой — это чувство мне было незнакомо. Оно пришло холодной, обжигающей волной чистой ярости.

Дерзость! Невероятная, немыслимая дерзость!

Моя жена. Мое красивое, породистое приобретение посмело самовольно покинуть свою клетку.

Я вошел в комнату, не обращая внимания на снег под ногами. Следы поспешных сборов — несколько выпавших из рюкзака мелочей на полу, пустая полка, где раньше стояла ее старая, допотопная камера.

Ярость клокотала внутри, смешиваясь с уязвленной гордостью.

Моя Феврония.

Я вытащил ее из какой-то пыльной провинции, дал ей свое имя, положение, роскошь, о которой она и мечтать не могла. Она была идеальным аксессуаром, живым доказательством моего успеха, моей способности владеть лучшим. Как она посмела? Как она посмела забыть, кому всем обязана? В памяти всплыл ее взгляд после той пощечины — не страх, не слезы, а что-то новое, твердое, неподконтрольное. Это и тогда взбесило меня больше всего.

Мысли о возможном скандале, если она доберется до «большой земли» и начнет болтать… особенно о специфике работы «СевМинералс», о наших «технологических площадках временного хранения»… это было серьезно, да. Но сейчас, в эту минуту, главным было другое. Личное оскорбление. Прямой вызов моей власти. Она не просто сбежала — она плюнула мне в лицо.

Я вернулся в кабинет, ярость переплавлялась в ледяную, расчетливую решимость. Сел за стол, нажал кнопку селектора, соединяясь с начальником моей службы безопасности. Голос звучал ровно, без эмоций, но каждое слово было как удар хлыста.

— Пропала Лазарева. Из дома. Окно, веревка. Вероятно, в тундру. Да, в метель. Поднять всех. Всех! Перекрыть зимник, если он хоть как-то проходим. Проверить все возможные выезды. Снегоходы, вездеходы — все, что есть. Мне нужны люди, знающие местность. Особое внимание — ее любимым маршрутам для «фотографий». Все заброшенные избушки, балки, базы геологов. Немедленно. И Сидоров…

— Да, Родион Кириллович?

— Никакой огласки. Это внутреннее дело. Пропала, заблудилась во время прогулки, вышла из дома в нестабильном состоянии. Понял?

— Так точно. Медведева привлекать? Спасателей?

Я на мгновение задумался. Медведев. Этот слишком правильный, слишком независимый спасатель. Я давно чувствовал его молчаливое осуждение, его неприязнь. И эти их переглядывания с Февронией… Нет. Ему я не доверял.

— Медведева не трогать. Справимся своими силами. Действуйте. Жду доклада через час.

Я откинулся в кресле, ожидая. Рука сама потянулась к рамке с фотографией на столе. Свадебной. Феврония — молодая, почти незнакомая, с той пугливой нежностью во взгляде, которую я так старательно и успешно искоренял все эти годы. Что это? Сожаление? Вряд ли. Скорее, досада коллекционера, обнаружившего пропажу ценного экспоната. Она была моей. Она должна была оставаться моей. Ее побег — это не просто угроза моему бизнесу. Это удар по моему самолюбию, по моему статусу абсолютного хозяина этого мира.

Вспомнились ее недавние разговоры с этим сопливым ученым, Платоном. Его восхищенные взгляды. И молчаливое, но явное внимание Медведева. Ревность? Смешно. Скорее, брезгливая злость на то, что кто-то смеет даже смотреть на мою собственность. Я сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Телефон зазвонил ровно через час. Сидоров.

— Родион Кириллович. Нашли следы. Уходят от дома в сторону южных маршрутов, старых геологических троп. Прямо в метель. Следы одиночные, пока признаков помощи со стороны нет. Но она хорошо подготовилась, идет на лыжах, одета тепло.

Мрачная усмешка тронула мои губы. Подготовилась. Какая самонадеянность. Стихия — ее враг не меньший, чем я.

— Хорошо. Сужайте район поиска. Ориентируйтесь на ее знание местности, на те точки, где она любила «фотографировать». Как только погода позволит, поднимайте вертолет. Используйте тепловизоры. Она не могла уйти далеко в такую погоду. Найдите ее. Живой или… найдите.

Я повесил трубку. Она не уйдет. Она принадлежит мне. Мысль о том, что она там, одна, в ледяном аду, замерзает, борется за жизнь… должна была бы вызвать хоть каплю злорадства. Но вместо этого меня душила слепая, собственническая ярость при мысли, что она может быть не одна. Что кто-то — этот очкарик или, что еще хуже, Медведев — мог ей помочь. Помочь украсть МОЮ ЖЕНУ.

Я допил виски одним глотком, обжигая горло. Охота началась. И я не успокоюсь, пока не верну свое. Любой ценой.