Клеймо дракона

Глава 4

Макс раздражённо вздохнул, заметив стоящего за спиной Фанга Блейза. Несмотря на альбинизм и белоснежные волосы, заплетённые в длинную косу, кожа у него была такой же смуглой, как у Макса. На первый взгляд мало что указывало на их родство — что шло всем им на пользу, поскольку враги не могли этим воспользоваться.

— Брат, ты как всегда вовремя. Не мог выбрать более хреновый момент для визита?

Хотя в человеческой форме Блейз должен был быть почти слепым, на его губах расплылась медленная улыбка. Он явно понял, что Макс здесь не один.

— Я чувствую запах истинной дракайны в период гона? Везучий ты, дракон. Неудивительно, что ты хотел с ней уединиться.

Ещё сильнее разозлившись от столь вульгарного намёка, Макс зарычал — характерным для их породы рыком. Так обычно родители предупреждают своих непослушных детей. Это часто предшествует хорошей взбучке.

— Ты оскорбляешь мою пару. Извинись.

Хоть это было не в его характере, Блейз немедленно отступил — из уважения к старшинству Макса. В противном случае, они бы уже сцепились.

— Прошу прощения, Зазноба Драга, — Блейз использовал официальный титул для дракайны, нашедшей пару. — Похоже, мой брат не поделился со мной хорошими новостями, — он ткнул пальцем в сторону Макса. — Если бы я знал, то прислал бы свадебный подарок.

— Учитывая, что нас в пару связали Мойры за столетия до твоего рождения, я бы заплатил, чтобы увидеть, как ты это сделаешь.

Блейз застыл, словно поражённый громом.

— И ты забыл мне об этом рассказать? Серьёзно?

Фанг хлопнул его по плечу:

— Я же говорил, что тебя ждёт сюрприз. Как видишь, не соврал!

— Зашибись! — Блейз метнул мстительный взгляд на Фанга. — Запомни, волк. Расплата — штука суровая.

Фанг фыркнул:

— Что я могу сказать? Жена всегда жалуется, что я самый непослушный из всех её детей. А учитывая, что Дев — один из её отпрысков, это говорит о многом, — он ещё шире усмехнулся, вызывая новую волну раздражения. — И на этой ноте я возвращаюсь вниз. Вы тут разберитесь с новым апокалипсисом. Дайте знать, если нужно будет спрятать трупы или отмыть кровь... только, пожалуйста, не заляпайте светлые поверхности. Не хочу выслушивать нытьё Куинна по поводу перекраски — он меня уже доконал своими жалобами.

Серафина переводила взгляд с одного дракона на другого, потом медленно подошла к Блейзу и обнюхала его. Странно — он пах скорее как человек, чем как дракон.

— Эй! Я купался, — сказал Блейз с игриво-обиженным выражением, отступая.

— Вы и правда родственники, — пробормотала она.

Макс ухмыльнулся, заметив её ошеломлённое недоверие.

— Наша мать была столь же разборчива, как амазонка в период течки. И мораль у неё была соответствующая.

Она сердито посмотрела на него:

— Только из-за этого я и сочла тебя достойным кого-то из нас.

Блейз резко втянул в себя воздух:

— Ой, Макс, она сообразительная и резкая. Одобряю.

Макс проигнорировал его.

— Зачем ты здесь, Блейз?

— Пришёл предупредить тебя кое о чём важном… Хотя, похоже, уже опоздал.

— О чём речь?

— Кто-то получил доступ к силе Изумрудной Скрижали. Это нарушило часть чар Мерлина, наложенных на землю за завесой, и чуть не вернуло великое зло в Миддангуард.

Серафина нахмурилась, а Макс тихо выругался.

— Вернуло куда?

— Мид-дан-гуард, — медленно произнёс Макс древнеанглийское слово. — Вы знаете его, как Ойкумену… мир, населённый людьми. Это царство.

— А Мерлин?

— Моя начальница в Авалоне, — пояснил Блейз.

Макс знал, что всё сказанное для неё — пустой звук. Серафина жила задолго до Артура и всех легенд о короле фей и его свите.

— Это альтернативное измерение, напоминающее то, в которое тебя изгнали.

Она потрясённо смотрела на него, щёки залились гневным румянцем. В глазах плескалось презрение, когда-то глубоко ранившее его.

— Ублюдок! Ты знал, что я в ловушке, и всё равно оставил меня там гнить на целую вечность?

Ирония её праведного гнева была разяща.

— Напомню, как мы тогда расстались. Я умолял тебя пойти со мной. Создать дом, подальше от продажной политики твоего племени — о которой ты знала и считала неправильной. И что ты сделала? Нацепила на меня ошейник и отдала на расправу своей царице. Объясни, с чего мне было бросать вызов твоим богам, наказавшим тебя за её мятеж? Тем более рисковать собой, чтобы освободить тебя, после того, как ты со своими предателями поступили со мной?

Серафина хотела напомнить, что она — его суженая, но понимала: это палка о двух концах. Как она могла требовать, чтобы он пошёл против богов ради неё, если сама не встала между ним и своей властительницей?

Он прав. Она должна была поддержать его, а не предавать.

И именно это бесило её ещё больше. Не его — а себя. Но как обычно, выместила злость на нём за то, что он напомнил ей о том позоре.

— Я тебя ненавижу! Если бы не мои дети, меня бы здесь не было.

Макс усмехнулся холодно и безрадостно:

— Если бы не мои драконята, я бы тебя уже убил.

И самое печальное — она в этом не сомневалась. В конце концов, он — животное. Змееподобная рептилия. Именно за хладнокровную, безжалостную натуру его прозвали Окаянным драконом.

Когда-то, приняв его за человека, она жестоко ошиблась. Теперь ей следовало помнить: в нём нет ничего человеческого. Да, он мог менять облик, но его сердце навсегда осталось сердцем крылатого змея.

Он не родился из тёплой материнской утробы, не знал рук, которые бы держали его младенцем, не пил материнское молоко. Вылупившись в одиночестве, он сразу совершил первое убийство, чтобы выжить. Заполз в тело жертвы, чтобы согреться и выесть её внутренности.

Максис появился на свет без понимания любви, сострадания и морали. Он знал только иерархию — пищевую цепочку, в которой сам был вершиной. Никакое существо не было для него священным. За ним тянулся кровавый след из тел — человеческих и аркадианских.

Серафина отвернулась, стараясь не думать об этом. Она посмотрела на Блейза — в нём ощущалось больше человечности, чем в Максисе. Хотя она раньше встречала таких драконов, её знания о мандрагорах были скудны. Но магическую ауру он излучал такую же мощную. Как и Максис, он был чародеем высочайшего уровня.

— Что это за великое зло, о котором ты говорил?

— Моргана ле Фэй. Слышала о ней?

Она покачала головой.

— Повезло, — пробормотал Блейз, затем громче добавил: — Она родственница Туата Де Дананн, тёмная королева сидхе.

— И одной встречи с ней будет слишком много, — сухо заметил Максис. — Ей всё равно, чьё сердце использовать для заклинания: аркадианки, катагарии или любого дракона.

— Кстати, где Илларион?

Максис бросил в сторону Серафины ледяной взгляд, затем ответил Блейзу:

— Отдыхает. И раз уж ты здесь... могу я попросить об одолжении?

— Конечно.

— Присмотри за ним, пока я улажу кое-что со своей драконицей.

Блейз нахмурился:

— Что именно?

— Личное. Не хочу впутывать в это братьев.

Серафина заметила, как в лавандовых глазах Блейза вспыхнул драконий огонь. Он понял: Максис собирается на что-то чрезвычайно опасное. В одиночку.

— Макс…

— Не кривись. Я должен это закончить, чтобы никто не мешался у меня под ногами. Илларион ещё привыкает к этому миру. Сейчас ему не стоит оставаться одному.

Блейз поморщился:

— Если честно, кроме «Монти Пайтона» и пары кинофраншиз, я тоже не в восторге от этого времени.

— Знаю.

Когда Максис повернулся к ней, Серафина заколебалась.

«Не делай этого. Он не простит.»

«Но он и так уже ненавидит меня. Какая разница?»

И она мысленно снова увидела его в яме, каким оставила в последний раз — истекающим кровью, едва живым. Всё из-за неё.

Да, он бессмертен. Но его можно убить. Именно это они хотели сделать. Забрать силу, сердце дракона — использовать их против Страйкера.

«Он — животное. Пожертвуй им ради детей. Покончи с этим. Хладнокровно. Безжалостно. Как он сам и ему подобные.»

Но всё же… не это она помнила о своём суженом. Не дракон снился ей по ночам и заставлял плакать каждый раз, когда она вспоминала их совместное прошлое. Не зверь, а застенчивый мужчина, который учился понимать её мир. Добрый и заботливый, несмотря на свою природу. Он, кто ради неё отказался от когтей, дикости, драконьих обычаев, даже от одежды — приняв стиль и манеру поведения её племени, стараясь вписаться. Целых три года он подавлял свою суть и делал всё возможное, чтобы не злить её соплеменниц.

Те же были беспощадны к нему. Подстрекали и оскорбляли. Унижали. Отвергали. Даже мужчины её племени гнали его прочь, как вредителя, не позволяя приобщиться к совместному труду. Когда он приближался, бросали в него камни, палки, отгоняли прочь, как назойливую ворону. При этом постоянно твердили:

«Тебе не понять. Ты — тупое животное».

Он ни разу не пожаловался. Только молча уходил, высоко подняв голову. Затравленный.

Именно поэтому он делал всё возможное, чтобы никогда не показывать им свой настоящий облик. Вместо этого он оставался в своём человеческом теле так долго, как мог физически. Пока не ослабевал настолько, что начинал болеть и боль была невыносимой. Тогда он искал уединения, чтобы перекинуться и поспать. В каком-нибудь тёмном и уединённом месте, чтобы никто из её соплеменников не увидел его настоящего облика, словно ему следовало стыдиться своей сущности. Дефективной. Неказистой.

Запрещённой.

За все время её долгого существования Максис был единственным, кто шёл ради неё на такие жертвы. Единственным, кто ставил её нужды выше своих собственных.

И он подарил ей два величайших благословения в её жизни. Хадин был так похож на своего отца — не только внешностью и манерами. Он был столь же предан, благороден и готов защищать то, что любил, словно святыню.

В отличие от Максиса и его братьев, оба их ребёнка были аркадианами. Рождённые людьми, обученные быть драконоборцами — как она и её народ. Нала и другие испытывали болезненный трепет перед тем фактом, что эти дети стали одними из лучших охотников их племени.

Когда Эдена совершила своё первое убийство, все отпраздновали это с таким ликованием, что Серафину до сих пор охватывало отвращение при одном воспоминании.

И только теперь она осознала: Макс ни разу не спросил её, кем родились их дети — аркадианами или катагарией. Ему это было не важно. Для него важно лишь то, что они — его дети. Он бы отдал за них жизнь, даже не зная их лично.

И её народ называл его зверем… Но по-своему он знал о любви и чести больше любого мужчины, которого она когда-либо встречала.

В тот момент Серафина приняла решение. Она знала: оно приведёт его в ярость. Но Максис уже достаточно страдал из-за её ошибок. Она не могла допустить, чтобы он погиб зря, не тогда, когда могла предотвратить это.

— Блейз? Если тебе дорог твой брат, не дай ему уйти. Он идёт навстречу демону, который хочет убить его и вернуть власть шумерским демонам.

Макс тихо выругался, когда Блейз загородил дверь.

— Ты, случайно, не забыл упомянуть какую-нибудь незначительную деталь, братец?

Максис тяжело вздохнул:

— Не забыл. Просто намеренно не сказал.

— Слишком уж важная деталь, чтобы умолчать. Может, просветишь?

— Нет. Если позволишь, я пойду...

Блейз не отступил.

— Не вынуждай меня звать Керригана. Может, я и не справлюсь с тобой, но он вполне сможет.

— Это не смешно. И у меня нет времени на пустые разговоры. Отойди. Или я тебя отодвину — и тебе это не понравится. Синяки никого не красят.

— Почему? Ты правда хочешь умереть?

Макс злобно усмехнулся:

— Я не мандрагор, Блейз. Знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как я убивал в истинном обличье? Сколько я скучал по этому? Меня держали в клетке слишком долго. Им нужна битва? Они её получат. Если они хотят встретиться с истинным драконом — я им дам такую возможность. Они не знают, с кем связались, я не какой-нибудь полукровка. Пусть почувствуют, что значит мой огонь, когда я отправлю их в преисподнюю.

Серафина вздрогнула. Он был прав. Она всего однажды видела его в истинном обличье — и тогда испугалась настолько, что он поклялся больше не превращаться при ней. Она убивала многих катагарийских драконов и других драков, но никто из них не был похож на него. Дракомаи были древнейшими и сильнейшими. Даже когда Нала пыталась силой заставить его принять истинный облик, он сдерживал превращение — несмотря на боль. Единственное, чего они добились, — у него прорезались крылья. И всё.

Сражаться с ним? Даже подумать об этом было страшно.

Но Блейз не отступил. Даже забавно.

— Отлично. Обрызгай меня кровью и разозли Куинна. Ему ведь потом придётся перекрашивать комнату.

Макс раздражённо вздохнул:

— Клянусь богами...

Он поднял Блейза и поставил в сторону, но не успел сделать и шага, как тот пронзительно закричал.

С яростным рычанием Макс развернулся и зажал ему рот.

— Прекрати!

Блейз укусил его.

Проклиная брата и их общую мать, Максис отдёрнул руку:

— Не могу поверить, что ты это сделал!

Серафина не успела спросить, в чём дело, как дверь распахнулась. На пороге стоял ещё один самец — немного выше Максиса, с растрёпанными от сна длинными каштановыми волосами с золотистыми прядями. Несмотря на силу и мускулатуру, он выглядел как раздражённый ребёнок, которого разбудили слишком рано.

Поняв, что непосредственной угрозы нет, он протёр глаза — жест, до боли напомнивший ей утренние пробуждения Хадина.

«Что, чёрт побери, вы двое творите? Я подумал, на вас напали».

Хриплый голос прозвучал у неё в голове, словно он вложил слова ей прямо в сознание. Он почесал заросшую щетиной щёку.

Блейз ткнул Максиса:

— Он собирается отправиться один на бой с демонами — ради своей драконицы. Убедишь его, что это безумие? Я пытался. Бесполезно. Он непрошибаем.

Дракон резко посмотрел на Серафину, в сузившихся глазах вспыхнула зловещая ярость, чем он неслабо напугал её. Покачав головой, мужчина разочарованно вздохнул и перевёл взгляд на Макса.

«Теперь я могу её убить?»

Серафина потрясённо отшатнулась.

— Что?

— Нет! — рявкнул Максис. — И перестань меня об этом спрашивать.

Игнорируя её, дракон вздохнул, глядя в потолок:

«Это несправедливо. Я потерял свою Аделину. А эта — жива и возвращается? Почему, боги? Почему?»

Его челюсти сжались, и он повернулся к Блейзу:

«Может, переселим душу моей пары в её тело? Ведь это возможно?»

— Вполне, — признал Блейз.

Макс зарычал:

— Прекратите! Ни о каком обмене душ не может быть и речи.

С презрением дракон указал на Серафину:

«Не понимаю, зачем ты её защищаешь. Она принесла тебе только боль. Страдания и кромешный ад. Ты сам рассказывал, что она едва смотрела на тебя, когда вы жили вместе. Так почему теперь ты готов умереть ради неё? Пусть гниёт в аду, который сама создала. Захлебнётся в своём же дерьме. В конце концов, она заслужила это».

Серафина вздрогнула, осознав правду, о которой она даже не подозревала. Он знал. Максис всё знал. Илларион был прав — она действительно не могла смотреть на него тогда. И теперь её охватил стыд.

— Довольно, Илларион! Она — мать моих детей. Не смей её оскорблять.

У Иллариона отвисла челюсть.

«Ты зачал с ней? Ты с ума сошёл?»

Он перевёл взгляд на Серафину, и от его презрения по спине побежали мурашки.

«Вместо того, чтобы спасать их расу, Макс, тебе следовало перерезать горло этой неблагодарной шлюхе и сожрать её нерождённых детёнышей, пока у тебя была возможность. Избавь нас от всех страданий и душевной боли, которые они причинили нам с тех пор. Не говоря уже о несварении желудка и язвах».

Он презрительно усмехнулся, сверля Серафину яростным взглядом:

«Радуйся, что ты его пара. Только это мешает мне вырвать и сожрать твоё сердце… аркадианка».

Как он произнёс последнее слово… это было хуже любого оскорбления.

— Без них ты бы никогда не встретил свою Аделину, — заметил Максис.

Илларион поморщился:

«Ты не помогаешь, брат. Только напоминаешь мне, почему я их всех ненавижу, и что они у меня отняли… Итак, что за безумие ты задумал?»

Макс бросил на него тяжёлый взгляд:

— Ты единственный, кто может говорить со мной так и остаться живым.

— Вот именно, — буркнул Блейз. — А меня бы ты уже порвал. За что такие привилегии?

Илларион хмыкнул и бросил на Серафину ещё один злобный взгляд, прежде чем ответил:

«До твоего рождения, Блейз, именно я нашёл Макса, когда её племя чуть не содрало с него шкуру живём и едва не кастрировало. Они надели на него метриазо-ошейник. Заблокированная магия не давала ему обернуться. Он не мог исцеляться. Если бы не я — он бы умер. Сомневаюсь, что в таком состоянии он продержался бы больше трёх часов».

Блейз резко вдохнул, осознав весь ужас сказанного, а Серафина закрыла глаза, одолеваемая муками совести. Илларион не знал, что она ненавидела себя за это больше, чем он мог себе представить. Та страшная ночь неустанно преследовала её в кошмарах. И особенно, когда смотрела в глаза своим детям — и должна была объяснять, почему их отец не с ними. Почему виновата она. Почему нельзя винить его.

Скривив губы, Илларион обошёл её кругом:

«Если бы враг нашёл его — он бы страдал ещё сильнее. Хотя вряд ли кто-то мог причинить ему больший вред, чем ты и твоё племя».

— Хватит, — прошептала она, не в силах больше слушать.

Но он не унимался и не собирался её щадить:

«Они даже подрезали ему крылья, чтобы не дать улететь».

— Заткнись! — взревел Максис.

Теперь и Блейз смотрел на неё с гневом. Что она могла сказать? Им не следовало с ним так поступать? Что пыталась помешать? Что боролась со своими сёстрами, пока не испугалась выкидыша? Что была в ужасе от того, что с ним делали? Что чувствовала себя бессильной, и до сих пор не справилась с этим?

Она, как и его братья, была в ужасе от жестокости соплеменниц. Но ничего не смогла сделать. Именно тогда она поняла свою ничтожность и отсутствие какой-либо власти. Горький урок, усвоенный ею в ту ночь.

Максис подошёл к ней и, к её удивлению, нежно приподнял её подбородок и заглянул в глаза:

— Мои крылья снова срослись.

«Спустя двести лет. И ты остался на земле среди врагов, пока не научился летать заново».

Он оглянулся через плечо на Иллариона.

— Зато стал сильнее. Довольно об этом. Речь не обо мне. Речь о наших детях. Об их жизнях.

Илларион встал за спиной Максиса и положил руку ему на плечо:

«Ты — мой друг. Единственный родитель, которого я знал. Я не позволю тебе сражаться одному».

Блейз кивнул:

— Три дракона лучше одного.

Макс усмехнулся, убрал руку от лица Серафины:

— Два дракона и мандрагор.

— Кто такой мандрагор? — спросила Серафина.

— Они — дети драконов, соблазнённых адони, стремящихся приручить драков. Рождённые из чрева матери-адони, они сначала были гибридами двух рас… пока сами не стали отдельным видом.

Блейз кивнул:

— Мой отец был предводителем мандрагоров при короле Утере Пендрагоне. Когда я родился вот таким… — Он вытянул руки, чтобы показать своё лицо. — Моя демоническая мать решила, что ей не нужен её особенный сын-мандрагор. Она передала меня отцу, который отнёс меня в лес и оставил умирать.

— Сожалею.

Он пожал плечами.

— Не стоит. Я уже смирился с этим. И, учитывая замечательный характер моей матери и невероятную доброту отца, я предпочту это, чем остаться у кого-то из них. Проще сказать, что я ничего не знаю о родителях. Все вопросы отпадают сами по себе. Родителей мы не выбираем, впрочем, как и происхождение. Я не нуждаюсь в жалости.

Как Максис. Он тоже никогда не жаловался, что его мать покинула гнездо, оставив его выживать. Серафина не знала этого — пока не увидела, как он смотрит на женщину, кормящую грудью младенца.

Он застыл на месте, с любопытством уставившись на происходящее.

— Что она делает с этим бедным ребёнком?

Серафина рассмеялась, услышав в вопросе его искреннее удивление.

— Заботится о нём.

Он нахмурился ещё сильнее, переводя взгляд на Серафину.

— Зачем? Он болен?

Серафина замедлила шаг и внимательно посмотрела на него, осознав, что он спрашивает без тени насмешки.

— Так мать кормит своих детёнышей. Разве с тобой не поступали так же?

— Нет. Никогда. Демоны приносили мне еду, только когда я болел. А мать я видел всего один раз — когда он вернулась в гнездо, чтобы спрятать свою шкурку и отложить яйца. Я сначала подумал, что она чужачка. Попытался прогнать, но она подрезала мне крылья в наказание и рассказала, кто она.

Серафина остолбенела.

— Почему она тебя оставила?

Он взглянул на неё с таким же недоумением.

— А зачем было оставаться?

Серафина нервно усмехнулась, не веря, что ему действительно чужды элементарные представления о заботе, любви и родительской ответственности.

— Чтобы кормить тебя. Одевать. Защищать.

— Но я был полноценным дракомаи. Мне не нужна была одежда. Я сам добывал себе пищу, убегал, прятался или сражался с врагами. — Голос Максиса был спокоен. В нём не звучало ни укора, ни горечи. Лишь спокойное принятие. Такое поведение матери было у них принято.

Родить — и отпустить. Живи, как можешь.

Отложить яйца и оставить их на произвол судьбы. Выживут они или умрут — зависело только от них самих.

Серафина пыталась это осознать. Но как бы он ни выглядел, в душе он всё же оставался диким зверем, для которого её недоумение казалось странным.

Когда они уже почти подошли к её шатру, Максис снова обернулся к той женщине, что кормила ребёнка.

— Если у нас будут дети... Ты тоже будешь кормить моего дракончика вот так?..

Вопрос прозвучал неожиданно.

— Конечно, — с искренней убеждённостью ответила она.

На его лице появилась медленная, тёплая улыбка.

Серафина склонила голову, прищурившись.

— Что?

— Я рад, что у моих детей будет мать-аркадианка. Может быть, боги наконец-то простили меня.

— За что?

— За то, что выжил, когда должен был умереть.

Смысл его слов остался для неё загадкой, и он не стал ничего объяснять.

Теперь Серафина смотрела на трёх братьев-драконов, которых никогда не касалась заботливая рука матери. Они не знали, что такое семья. Хотя и она сама — не исключение.

В четырнадцать лет её родных убили во время набега драконов. Последнее, что сделала её мать, — укутала её в драконий плащ, сотканный из чешуи поверженных ею чудовищ, и спрятала на холме. Там огонь драконов не смог добраться до Серафины. Но её мать осталась беззащитна…

Она погибла, сражаясь до последнего, пытаясь защитить дочь и племя.

С тех пор Серафина ненавидела катагарию. Поклялась истребить их до последнего.

А потом… узнала, что её суженый — один из них.

— Убей меня, — Максис протянул ей свой кинжал с головой дракона, откинулся на спину, раскинув руки и открыв горло. — Если этот союз невыносим для тебя — положи конец. Лучше смерть, чем одиночество. Освободи нас обоих.

В ярости она оседлала его, намереваясь сделать это. Но, заглянув в его человеческие глаза — спокойные, полные понимания, готовые к смерти, — она не смогла ударить.

Хотя в жизни убивала множество драконов, человека она никогда не лишала жизни… хладнокровно.

Он, словно прочитав её мысли, накрыл её ладонь своей, бесстрашно направляя лезвие к горлу. Кончик впился в кожу. Потекла капля крови.

— Истребительница драконов… Заверши начатое. Освободи нас от проклятья Мойр.

Она смотрела то в его золотые глаза, то на шрамы от сражений с её народом. Внутри всё кричало: убей.

Он — зверь. Враг...

Максис напрягся, надавив на клинок, который глубже вошёл в кожу.

С боевым криком Серафина вырвала у него кинжал и отбросила в сторону. Схватила его за волосы, зарылась в них пальцами и яростно поцеловала. Она перекатилась, прижимая его к себе, пока он не оказался сверху.

Он застыл, сдерживая себя, глядя на неё сверху вниз. Ждал — не передумает ли.

Она хотела его возненавидеть. Проклясть. Но сердце болело при взгляде в его измученные глаза. Она тянулась к нему — к его губам, к медовым волосам с косичками и перьями. Он касался её не как зверь — как мужчина. Нежно. Почтительно.

Понимая, что тем самым обрекает их на неопределённость, она дрожащим голосом прошептала:

— Заверши спаривание, дракон… Да смилуются над нами боги.

Но боги остались глухи.

Они лишь наслаждались тем, как каждый день вбивают клин между ними, пока Максис, истерзанный и опустошённый, не покинул её. И сердце его было разбито — так же, как и её.

Смерть матери была для неё худшим моментом в жизни.

Пока Серафина не обнаружила, что Максис сбежал из её племени, она по глупости думала, его смерть или исчезновение принесут облегчение. Что всё вернётся на круги своя.

Но этого не произошло. Наоборот, расставание с ним чуть не уничтожило её.

Слишком поздно она поняла старую как мир истину: что имеем — не храним, потерявши — плачем. Только тогда Серафина осознала, насколько дорог ей был Максис. Всё то чудесное, что он привнёс в её жизнь.

В ту роковую ночь охотники забрали у неё семью и детство.

Однако один свирепый, но благородный дракон вернул ей душу. Отдал ей своё сердце. Научил её снова смеяться. Любить. Доверять.

Но самое главное, жить так, как она и не подозревала.

А потом, спасая себя, он ушёл, оставив её во тьме. Одну. Убитую горем и с разбитым сердцем.

Но она не винила его. Он пережил больше, чем вынес бы любой другой.

От нахлынувших воспоминаний слёзы наполнили её глаза, когда она посмотрела на него — всё такой же прекрасный, как прежде.

— Боги, — прошептала она, — я думала, это будет легче.

— Что?

— Приговорить тебя к смерти. Снова. — Она прикусила губу и перевела взгляд с одного мужчины на другого. — Я не знаю, что делать, Максис. Даже если их заклинание не сработает через наших детей, Нала их выпотрошит, если я не принесу ей сердце Окаянного дракона.

— Почему именно он? — спросил Илларион.

Серафина пожала плечами.

— Заклинанию нужно сердце отца нашей расы. Первородного дракона-аполлита, пролившего первую кровь.

«Окаянного дракона».

Максис встретился взглядом с Илларионом — и всё понял. Тайна, хранящаяся пять тысячелетий. Их объединяла не только кровь. Их связала древняя жестокость одного принца… и одного пантеона.

Блейз откашлялся.

— Я, конечно, с детства знал королеву-стерву фейри и насмотрелся на предательства, ложь и всякое дерьмо, поэтому… у меня один вопрос: кто-нибудь вообще выяснил, что именно делает их заклинание?

Макс горько рассмеялся.

— Учитывая, что у них есть Изумрудная Скрижаль Хадина, у меня есть предположение.

При упоминании об этом у Блейза глаза на лоб полезли.

— Добавь к этому то, что ты охраняешь…

«И твоё сердце», — закончил Илларион.

— Бабах! — Блейз взмахнул руками, изображая взрыв.

Серафина нахмурилась.

— Я всё ещё не понимаю, к чему вы ведёте.

Максис посмотрел ей прямо в глаза.

— Они хотят не просто убить Страйкера. Они собираются освободить Разрушительницу, воссоединить богов Хаоса… и восстановить древний порядок.

Блейз кивнул.

— Если у них получится, милая… погибнут не только твои дети. Погибнут все живые существа, в которых есть хоть капля света.

Илларион тихо вздохнул:

«Это касается всех. И тех, кого мы любим… и тех, кого ненавидим».