Лекарь для проклятого дракона

Глава 29

Открыв дверь в первую комнату, я увидела роскошь, которая мне могла только сниться. Все было сделано со вкусом и просто вопило о неприличном богатстве дома.

Камин был холодный. В нем лежали прогоревшие дрова в огромной серой куче пепла.

Холод въедался в пальцы сквозь истончённую ткань перчаток. Я стояла на коленях перед камином, вытаскивая все его содержимое на расстеленное одеяло, боясь испачкать белоснежный ковёр, раскинувшийся неподалеку и занимавший почти всю комнату.

Голова кружилась, поэтому работала я медленно. Зола хрустела под щёткой-веником, как снег под сапогами зимой. Только я, только пепел, жёлтый от старых дров, и куски обугленной коры, что прилипли к решётке, будто цеплялись за последнее тепло, умоляя не выбрасывать их на улицу.

Я выгребала всё — медленно, механически, будто моё тело забыло, что умеет чувствовать. Спина ныла, руки дрожали, а в голове гудело, как после бессонной ночи в реанимации: пусто, но больно. Внутри — ни сил, ни мыслей.

Завязав в узел дрова, я понесла их на улицу. Тяжёлая ноша обжигала предплечья, когда я вышла на улицу. Метель утихла, но мороз стоял лютый — такой, что я тотчас же замёрзла.

Я шла, опустив голову, чтобы не смотреть на окна. Не смотреть туда, где, возможно, за занавеской стоял он. Герцог. Тот, кто спас меня, но не простил. Тот, чья рука пропитана тьмой, а взгляд — обещанием боли.

Свалка находилась за конюшней, в углу двора, где снег уже не белый, а серый, перемешанный с углём, костями и тряпками. Я поняла это по тому, как оттуда с пустыми вёдрами спешили служанки. Поравнявшись со мной, они бросили на меня презрительный взгляд. И промолчали.

Я прошла по тропинке и вытряхнула содержимое одеяла. Ворох пепла рассыпался, открывая под собой прошлогодние объедки, сломанные грабли, обломок керамики. И среди этого — блеск.

Не металлический. Не ледяной. Стеклянный. Матовый, но с золотистым отливом, как будто волшебный.

Я присела на корточки, игнорируя, как колени впиваются в мёрзлую землю. Осторожно отгребла пепел пальцами. Под ним лежала бутылочка — маленькая, из тонкого стекла, с узким горлышком. Она была разбита.

Но этикетка держалась — плотная, чуть вощёная, с вытесненным узором в виде цветка, похожего на лилию, но с острыми лепестками.

Я перевернула её. И прочитала:

«Иглициния. Зелье для тех, кто хочет скрыть своё пикантное положение от посторонних глаз!»

Слово «пикантное» резануло по нервам. Не «беременность». Не «ребёнок». Пикантное положение. Как будто это не трагедия, не тайна, не угроза — а досадная оплошность, которую можно замазать, как пятно на платье.

Я провела пальцем по мелкому шрифту ниже:

«Выходить на улицу, будучи заметно в положении, — верх неприличия! Но благодаря нашему зелью вы всегда сможете скрыть! Надёжная иллюзия на двенадцать часов! Внимание. Зелье не снимает симптомы беременности, а лишь маскирует ее!»

Я задержала дыхание.

Кто-то в этом доме был беременен. И кто-то пытался скрыть этот факт.

А теперь разбил флакон, чтобы не оставить следов.

Холод вдруг стал не внешним. Он пополз изнутри — по позвоночнику, к затылку, к самому основанию черепа. Я сжала бутылочку так, что осколки впились в ладонь. Боль — резкая, живая — вернула меня в тело.

Я бросила бутылочку в мусор, а потом быстрым шагом направилась к дому.

Я шла по коридору, прижимая ладонь к животу — не от боли, нет. От тошноты, которая подкатывала волнами, как прилив в разбитую лодку. В ушах гудело, перед глазами плясали чёрные пятна, а в горле стоял привкус золы — горький, сухой, противный, словно внутри меня всё выжжено дотла.

Я снова расстелила одеяло, стараясь, чтобы грязь не попала на персиковый ковёр, а потом выпрямилась, чтобы найти щётку.